ВСПОМИНАЯ МАГОМЕТА

20.12.2016 - 14:49 Просмотров: 1,406
 

В начале декабря исполнилось десять лет со дня смерти моего дорогого друга, народного поэта Кабардино-Балкарии и лауреата Госпремии КБР  Магомета Мокаева (1939-2006). Он был замечательным поэтом, выдающимся знатоком балкарского языка, веселым и мудрым человеком.

В своей нобелевской речи Иосиф Бродский говорил, что поэт является органом языка, на котором пишет. Таким органом балкарского языка был Магомет Мокаев, хранитель и знаток горского фольклора и народных традиций. Поэт, много сделавший для развития национальной поэзии, обновления её ритмики и пластики, и в то же время неукоснительно продолжавший линию именитых предшественников - Кязима Мечиева, Керима Отарова и Кайсына Кулиева. Сам поэт так говорил о себе:

                  В народе я слова, присловья, поговорки,

                  Как яблоки в горах, годами собирал.

                  И всё, что я собрал в час радостный иль горький,

                  Чтоб людям возвратить, я в песни претворял.

С Магометом мы познакомились, когда в конце 80-х годов я пришел работать  в «Кабардино-Балкарскую правду». В газете мне поручили вести темы, связанные с литературой и искусством. К тому времени у меня уже вышла первая книга рассказов, я учился заочно на сценарном факультете ВГИКа, участвовал во Всесоюзном совещании молодых писателей. Вскоре моими стараниями и с одобрения тогдашнего редактора газеты Евгения Ивановича Зайцева «КБП» превратилась, как шутили в Доме печати, в республиканское приложение к «Литературной газете» – постоянно выходила полосная «Литературная страница», по субботам публиковались поэтические подборки, печатались интервью с писателями, проблемные статьи о литературе, рецензии на новые книги.

Стихов и рифмованных текстов, похожих на стихи, на моем рабочем столе обычно скапливалось много, но отыскать поэзию среди всего этого бумажного Кавказа зачастую бывало трудно. Стихи Магомета Мокаева, несмотря на то, что это были переводы на русский язык, выделялись среди других поэтических подборок, как покрытые вечными льдами и нетающими снегами  «пятитысячники» выделяются среди других вершин и грозных скал Главного Кавказского хребта. Именно поэтому ими мы открыли новую «Поэтическую рубрику» в нашей газете. Магомет зашел поблагодарить за такое внимание  к своему творчеству. И с этого момента началась наша дружба, несмотря на значительную разницу в возрасте и в литературных пристрастиях.

В первый период нашего знакомства мы часто общались втроем – Магомет Мокаев, редактор «КБП» Зайцев и я. Евгений Иванович только недавно приехал в Кабардино-Балкарию и еще не имел своего круга знакомых, я тоже был неукоренен в новой для себя журналистской среде, а Магомет, как я понимаю, всегда имел сложные отношения с литературными собратьями, как всякий неординарный талант. Втроем же мы легко находили общий язык и вели долгие беседы о последних литературных публикациях, политических событиях, перестройке, судьбах России, Кавказа, нашей общей истории. Связывал нас и некий земляческий фактор – Зайцев приехал в Нальчик из Казахстана, где работал собкором «Правды» – главного тогда печатного органа, Магомет провел детство и юность в ссылке в окрестностях Алма-Аты, а меня угораздил Господь родиться в городе Темир-Тау – на земле казахской «Магнитки».

С этим периодом нашей жизни связано несколько эпизодов, на мой взгляд, весьма ярко характеризующих Магомета Мокаева. Осенью 1990 г. Союз писателей Кабардино-Балкарии распался по национальному признаку – на кабардинский и балкарский. Я был потрясен, наблюдая за ликующими, как дети, взрослыми дядями, считающими себя властителями дум своих народов и полагающими, что теперь не будет никаких препятствий для их всемирной славы и процветания младописьменных литератур. Одним из немногих писателей, кто твердо высказался против деления Союза писателей по «пятому пункту» был Магомет Мокаев. «Как балкарец, я, конечно, буду работать в балкарском Союзе. Но я был против такого деления. Разве наши старшие – Кайсын и Алим (Кулиев и Кешоков – И.Т.) – делили когда-нибудь стулья в Союзе писателей?», - сказал тогда мне Магомет и я процитировал его слова в своем газетном отчете.

И в последующие годы, когда стали делить уже не творческие Союзы, а Кабардино-Балкарию, Магомет Мокаев неизменно оставался на позициях сохранения единства республики, поддержания вековых традиций дружбы и взаимопомощи населяющих ее народов. Помню, как он рассказывал мне про своего соседа-кабардинца, доктора исторических  наук. Когда к нему пришли национал-радикалы с предложением подписать какое-то очередное «обличительное»  письмо, он показал им на дверь, а Магомету потом сказал: «Дураки, они не понимают, что Россия – это солнце. А они хотят её палкой сбить!». Магомет потом часто повторял, про чудаков, пытающихся палкой сбить наше общее солнце – Россию.

Другой эпизод связан с публикацией в нашей газете поэмы известного балкарского поэта про то, как НКВДэшники используют составы с выселяемыми в 1944 г. на Восток балкарцами для проверки на прочность нового моста через Волгу. Я был против публикации этой поэмы. Но мой друг редактор Зайцев, считавший себя прорабом перестройки в нашем горном пошехонье, настаивал на подготовке текста к печати, тем более что автор был увенчан всевозможными званиями. Основным моим контраргументом был следующий: НКВДэшники, конечно, не отличались особым гуманизмом и могли без зазрения совести, если бы мост оказался непрочным,  уничтожить пару эшелонов с балкарцами, как они уничтожили, например, несколько сотен тысяч православных священников, но ни один из них не взял бы на себя ответственность за уничтожение хотя бы одного локомотива и нескольких вагонов, т.е. материальной части – за это во время войны можно было самому угодить под расстрел. Но Евгений Иванович не внял моим аргументам, и вскоре поэма стала газетным фактом.  

А еще через некоторое время в редакцию пришло письмо за подписью второго секретаря Астраханского обкома КПСС, который на основании архивных материалов о строительстве волжских мостов доказывал невозможность описываемых в поэме событий  и вопрошал, как можно было допустить на страницах партийной печати публикации столь явной клеветы на советскую власть. После опубликования в «КБП» письма из Астрахани поэт-лауреат на несколько лет ушел на дно. Потом в нашем любезном Отечестве начались известные всем бурные перемены.  Еще до краха прежней системы редактор  Зайцев под давлением национал-радикалов покинул Нальчик, отправившись по заданию партии нести идеи гласности и ускорения в Костромскую губернию, а я перешел на службу в независимую от государства прессу. Затем начались ельцинские преобразования, в любимой «Кабардино-Балкарской правде» стали работать новые люди. Спустя несколько лет к очередной годовщине балкарской трагедии на страницах все той же «КБП» опять появилась памятная мне поэма, без какой-либо правки или изменений текста. Видимо, автору во что бы то ни стало хотелось реабилитироваться в глазах читающей публики за публичную порку, устроенную ему астраханским идеологом.

Как раз в день повторного дебюта на страницах «КБП» этой поэмы ко мне зашел Магомет Мокаев и я, потрясая свежей газетой, поведал ему всю эту историю. «Что ты хочешь – это я ему рассказал. Мне же еще пяти лет не было, когда нас в ссылку отправили. И долго, как мне показалось, возили по мосту через Волгу», - сказал Магомет. Здесь вот что примечательно: в разговоре, в споре, в устном выступлении Магомет, как все мы люди, мог допустить преувеличение, дофантазировать некое событие или чей-то поступок, а в своем писательском деле такого себе никогда не позволял. Поэтому сам он подобную поэму никогда бы не написал. Он высоко нес звание стихотворца, дорожил им и очень серьезно относился к написанному, а там более напечатанному слову.

В начале 1994 г. мне для северо-кавказского корпункта информационного агентства «Интерфакс» выделили кабинет в здании Дома печати. И с этого момента и до последних дней жизни Магомета наши встречи, беседы, споры, совместные чаепития, а иногда и винопития, стали регулярными. Магомет тогда работал в балкарском литературном журнале «Минги-Тау» редактором отдела публицистики, отношения его с коллегами были напряженными, и он предпочитал своему двенадцатому этажу мой кабинет на шестом этаже.

Среди множества литераторов, работающих в Доме печати, Магомет Мокаев выделялся не только своей яркой, запоминающейся внешностью, но и поведением, жестами, высказываниями, свидетельствующими о неординарной поэтической натуре. В любой бытовой мелочи в нем проступал подлинный поэт. Стихотворец, как любил он сам говорить. Помню как-то вечером сидели у меня в кабинете, пили чай-кофе, и Магомет сказал, что, мол, дай Бог мне еще двести лет жизни за такое хлебосольство. Присутствовавшая при этом моя знакомая воскликнула: «А не надоест ему жить двести лет?».  На что Магомет ответил: «Что вы, девочка, разве может человеку наскучить вид восходящего солнца!».

Магомет много рассказывал о своих детских годах, проведенных вместе с балкарским народом в казахской ссылке, об учебе сперва на филфаке Кабардино-Балкарского госуниверситета, а потом на Высших литературных курсах в Москве, поездках в составе писательских бригад по России и союзным республикам. Вспоминается его рассказ, как во время учебы на ВЛК студенты почитывали диссидентскую литературу, кто-то настучал об этом известно куда  и всю группу  стали по очереди таскать на Лубянку.

Когда Магомет попал к следователю, тот, посмотрев на него, спросил:

 - Ты газеты читаешь?

Магомет, мгновенно сообразивший, что надо «косить» под только что спустившегося с гор кавказца, в тон ему ответил:

- Читаешь!

- И понимаешь, что читаешь?

- Понимаешь!

- А где берешь их?

- Внизу!

- А знаешь, кто их туда приносит?

- Не знаешь!

Разговор в подобном тоне продолжался несколько часов, пока следователь не взмолился,  обращаясь вслух к портретам Дзержинского и Андропова:

- Уберите от меня этого неандертальца!

Дополнительную пикантность этой истории придавало то обстоятельство, что внешне народный поэт Кабардино-Балкарии Магомет Хасуевич Мокаев выглядел совершенно как человек, только что вышедший из рук богов. И скорее всего, в этой ситуации следователь не столько отдал дань чёрному юмору, сколько просто проартикулировал свои впечатления от его внешности или произнёс вслух кличку, под которой Магомет проходил в его ведомстве. «Как бы там ни было, больше меня на Лубянку не приглашали», - улыбаясь, говорил Магомет.

Анатоль Франс говорил, что гений человека измеряется его веселостью. Это в полной мере относилось и к Магомету Мокаеву. Как-то его попросили написать статью к юбилею знаменитого танцовщика Мутая Ульбашева, многолетнего руководителя академических ансамблей «Кабардинка»  и «Балкария». Один из друзей-соперников Магомета сказал в редакции, мол, нашли кому поручить приветствовать юбиляра от лица балкарского народа - Мокаеву! - он, ведь, и двух движений в танце правильно сделать не сможет. Когда до Магомета дошли эти слова, он только улыбнулся: «Они, что, думают, что я ногами писать буду?».

Мы с Магометом редко говорили о религии и вере, считая, что это очень интимная часть жизни каждого человека. Правда, однажды, когда Магомет впервые пришел ко мне домой, он поинтересовался, есть ли у меня иконы. Ему, видимо, хотелось удостовериться в моей русскости, и я подвел его к книжному шкафу, где наряду с книгами на полках стояли образа. Магомет очень хорошо знал жизнь Христа и Евангелия, часто пользовался библейскими образами и сравнениями. Мне кажется, что это шло от его увлечения балкарским фольклором и историей своего народа. Он в части своего сознания как бы сохранял память о тех временах, когда балкарцы были христианами. Он очень переживал, что некоторые его бывшие друзья, которых он ввел в национальную литературу, со временем переметнулись в стан более влиятельных его недругов, но за столом всегда поднимал тост за спасение их души и прощения наших врагов.

Магомет так любил свой горный край, свой язык, фольклор, традиции, обычаи и историю своего народа, что практически любой разговор мог свести к монологу о Балкарии и балкарцах. Однажды я как-то не выдержал и сказал ему: «Ты так рекламируешь Балкарию, словно хочешь мне ее продать!». «Что ты, никаких богатств мира не хватит, чтобы купить этот каменистый уголок Земли», - сказал Магомет.

Во второй половине 90-х годов общественное положение Магомета Мокаева стало меняться в лучшую сторону – он стал главным редактором журнала «Минги-тау», получил звание народного поэта Кабардино-Балкарии. А в 2000 г. за двухтомник избранного получил  Госпремию КБР. Когда я поздравил его с этим событием, Магомет сказал:

- Всё-таки есть справедливость!

- А кто в этом сомневался? - спросил я.

- Ну, мы же с тобой сомневались!

- Мы сомневались не в том, есть ли справедливость или нет. Мы сомневались, в людях, которые распоряжаются справедливостью! - сказал я.

- Ты как всегда - верен себе! - обнял меня Магомет.

- Так же, как и справедливость! - не смог удержаться я, и заслужил еще один благодарственный поцелуй от новоиспеченного лауреата республиканской Госпремии.

В эти годы Магомет стал часто выступать в русскоязычной печати со статьями и заметками, посвященными деятелям культуры Кабардино-Балкарии. Мастер родного слова, он и в русских текстах старался продемонстрировать образность и пластику своей речи, а меня использовал в качестве толмача, обязанного доводить его статьи до совершенства. «Я же учился русскому языку у Марьи Ивановны, а тебе он природой дан», - говорил в таких случаях Магомет. Он по нескольку раз вслух прочитывал правленый мною текст, предлагал свои варианты и соглашался с правкой только тогда, когда она была действительно обоснована.

Как-то Магомет написал статью к юбилею скульптора Михаила Тхакумашева и принес мне ее поправить. Через несколько дней мы снова встретились и он мне сказал: «А ту статью-то уже опубликовали».  На что я ответил: «Как же, видел ее в газете вместе с вашими фотографиями. Я ещё сказал своей девочке: «Это мой ученик по русскому языку. Он уже делает большие успехи. Поэтому его фотографию печатают в газете». Магомет долго смеялся над тем, что его фотографии печатают в газете как хорошего ученика по русскому языку.

Как редактору республиканского литературного журнала Магомету из правительственного гаража раз или два в неделю выделялась служебная «Волга». Несколько раз, когда ко мне приезжали гости, я просил Магомета свозить нас в горы.  Бывая вместе с ним в горах Балкарии, я мог воочию наблюдать, каким уважением пользовался стихотворец Магомет Мокаев в среде простых своих соотечественников.  

Как-то из Петербурга приехала моя дочь со своим мужем,   и мы все вместе поехали на Чегемские водопады. Полюбовались совершенно библейскими видами гор и струящихся из камней  десятков водопадов, сделали ритуальные фотоснимки, отведали, как положено, чудесных шашлыков и подняли бокалы за процветание и мир этого благословенного края, а потом решили подняться на машине вверх до первых скал. Вверху не далеко от обзорной площадки нам встретилась пещера с железными дверями, оборудованная под бытовку дорожных рабочих. Дверь была не заперта, а к ней прикреплен лист бумаги с надписью «Магомету Мокаеву». Дорожный мастер писал, что он узнал, что к ним в ущелье приехал Магомет Мокаев со своими гостями и просит его извинить, что дела не позволили ему лично встретить поэта. Он просил отведать приготовленное для нас на столе угощение – лакумы, сыр и айран. И мы, как  ни были сыты, с благодарностью приняли дары горского гостеприимства. А потом закрыли дверь на замок и спрятали ключ в указанном в записке месте. Самое удивительное в этой истории то, что Магомет Мокаев не был лично знаком с тем дорожным мастером.    

Часто помогал мне Магомет и дельными советами, особенно в  том, что касалось вопросов национально-культурных отношений. Как-то один наш общий знакомый принес мне свою книгу, предлагавшую новое прочтение «Слова о полку Игореве», а проще говоря, переводящую в очередной раз этот памятник древнерусской литературы в разряд подделок. Причем, как оказалось, наш литератор не был знаком с огромным корпусом работ исследователей «Слова», а в своем разбирательстве полагался исключительно на знание тюркских языков и собственную интуицию. Мне же, воспитанному на Пушкине, который яростно отстаивал подлинность «Слова», знакомому с работами на эту тему таких выдающихся ученых, как филолог Роман Якобсон или лингвист Андрей Зализняк,  больно было читать самодеятельные построения местного автора.

Особую щепетильность ситуации придавало то обстоятельство, что человек, постоянно и, вероятно, искренне декларирующий свою любовь к русской культуре, русской литературе и русскому слову в своей книге фактически насиловал один из самых ярких памятников этой культуры и литературы. А от меня ожидал, если не похвал и одобрения своей работы, то хотя бы благожелательной рецензии на нее в газетах.

И вот я сижу, размышляю, как бы поделикатнее ему объяснить, что вообще-то надо серьезнее, доказательнее относиться к литературным выкладкам, а уж касательно великих памятников литературы, то и вовсе следует быть особо внимательным и бережным. А тут заглянул в кабинет мой друг Магомет Мокаев и я поделился с ним своими затруднениями.

На что Магомет мне сказал:

- На глупость ты всё равно умно не ответишь! Поэтому вообще ничего не говори. За непроизнесенное слово никто ответственности не несёт!

Вот так, несколькими словами мой друг – балкарский мудрец разрешил мои недельные сомнения.

За почти два десятилетия тесного общения у нас не было принято дарить друг другу свои книги. И то сказать, выступали мы в разных литературных весовых категориях – Магомет в фарватере национальной литературы, а я – в маргинальных отделах русской прозы. Но весной 2005 г. Магомет, словно предчувствуя предстоящую нам вечную разлуку, принес в подарок большой том своих избранных стихов и поэм в переводах на русский «Мельница жизни». Взял ручку и долго сочинял дарственную надпись, потом протянул мне книгу. На белом форзаце было написано: «Игорю Терехову, моему другу, русскому писателю, живя у нас, на Кавказе, уже много лет, безмерно любящему родную Русь и русских, с пожеланиями ему долгих лет и бесконечной радости земной!».

Когда осенью того же года у меня вышла книга «Река времён» я подарил ее Магомету, написав что-то  типа: «Заведующему балкарской Мельницей жизни от русского бакенщика Реки времён».  Прочитав надпись и полистав книгу,  Магомет сказал: «Без твоей воды моя мельница работать не будет!».  Вот так образно выразил он наше единство – балкарского стихотворца и русского литератора, а также единство народов России и Кабардино-Балкарии.

Сирота, потерявший отца на войне, а мать – в казахской ссылке, Магомет Мокаев всего в этой земной жизни добивался самостоятельно, без помощи и поддержки со стороны родственников,  влиятельных знакомых или благосклонных к словесности меценатов. Семнадцатилетним юношей он вернулся из Казахстана в Нальчик с первой тетрадью своих стихов, а ушел от нас автором почти двух десятков книг на балкарском и русском языках, народным поэтом Кабардино-Балкарии и братской Карачаево-Черкесии.

Когда уходят поэты такого уровня принято говорить, что после них остаются книги, стихи, песни, переводы, память о них живет в их детях, близких, друзьях, современниках. Но при этом как-то забывают, или не хотят говорить вслух, что остается пустым место поэта – посредника между людьми и высшими сферами бытия. Ведь как говорил крупнейший немецкий философ ХХ столетия Мартин Хайдеггер, поэты и боги служат опосредованию того непосредственного, что обнаруживается в сущности природы как святое. И все наши усилия рассказать о них, написать воспоминания, издать посмертно их книги – всего лишь слабые попытки заполнить литературой образовавшуюся пустоту.

ИГОРЬ  ТЕРЕХОВ, редактор РИА «Кабардино-Балкария»

Поделиться

Читать также

Комментировать

Войдите, чтобы оставлять комментарии