ПРИГОРОДНЫЙ ПОЕЗД

03.06.2016 - 16:39 Просмотров: 1,444
Это было время очередей в продовольственных магазинах, индийских джинсов «Милтонс», чая  со «слоном», профсоюзных путевок на море, политзанятий на предприятиях и непременных демонстраций на 1 мая и 7 ноября.  Время гигантских тиражей русской и зарубежной классики, совершенно одинаковых газет с портретами и речами генсека, зачитанных номеров журнала «Иностранная литература»,  удивительного кинематографа Тарковского и Параджанова, спортивных побед без допинга и дружбы народов СССР. В то время по кабардинской равнине ходил пригородный поезд Нальчик-Прохладный.

 

ПРИГОРОДНЫЙ ПОЕЗД

СЕМЬЯ УЗБЕКОВ

Посадка на пригородный поезд Нальчик-Прохладный задерживается. Идёт загрузка багажного вагона. Голые по пояс, потные грузчики передают из рук в руки нехитрую поклажу. Их время истекло.

Столпившиеся на перроне пассажиры нетерпеливо поглядывают на часы. В воздухе чувствуется нарастающее напряжение.

Ставлю портфель на более-менее чистый островок асфальта и оглядываюсь по сторонам. Неподалёку расположилось семейство узбеков. Живописность этой группы, состоящей из пожилого мужчины, его жены и двух дочерей - старшей с малолетним сыном и девочки-подростка, - привлекает общее внимание. На мужчине видавший виды, помятый хлопчатобумажный костюм, на голове тёмная тюбетейка. Женщины тоже одеты затрапезно. У всех у них вид людей, привыкших путешествовать в общих вагонах, ночевать на лавках вокзалов и питаться в станционных буфетах.

Их скарб состоит из потрепанного чемодана и множества мешочков и узлов. Особняком стоит потемневший алюминиевый чайник. Младшая девочка держит на веревке низкорослого пса, назвать которого дворняжкой можно только при большом воображении, ибо он ещё не полностью утратил родство с лесом и полем.

Женщины, ребёнок и собака безмятежно ожидают посадки. Зато глава семейства - само беспокойство. Он поминутно проверяет билеты, а потом подбегает к грузчикам, словно хочет их поторопить, но, ничего не сказав им, возвращается обратно.

Хочется успокоить его. Но такое чувство, оказывается, возникает не только у меня. К узбеку подходит пышная и некогда, видимо, привлекательная дама.

- Куда едете?

- В Баку, в Баку, - частит мужчина. - Потом паромом домой, домой в Среднюю Азию.

При упоминании Азии всё семейство, включая мальчонку и пса, радостно улыбается.

- Билеты есть?

- Есть, есть.

К женщине переходят мятые листики железнодорожных бумаг. Она их придирчиво изучает.

- Всё в порядке, - женщина возвращает билеты. - Сейчас здесь остановится вагон, садитесь в него и спокойно поезжайте. А бегать по перрону и мешать пассажирам не надо. Понятно?

- Спасибо, спасибо, - кланяется узбек.

Повернувшись к своим, он говорит им что-то на родном языке, и весь клан смотрит ему в рот.

Дама со снисходительной улыбкой - Азия! - возвращается к своим спутникам. Но её улыбка преждевременна. Дело в том, что билеты узбеков отличаются от квиточков пассажиров пригородного поезда. И, следовательно, среднеазиатским путешественникам надо не в любой вагон, где места даже не пронумерованы, а только в последний, который на узловой станции в Прохладном прицепят к скорому поезду Москва-Баку. Надо бы сказать об этом узбекам. Но тут протягивают состав и начинается посадка.

Семейство подхватывает пожитки и, непонятно как оттеснив других пассажиров, заполняет узлами тамбур. Они спешат, но не суетятся. Каждый знает свою роль и чётко ее исполняет. Маленький мальчик, например, тащит пустой чайник, а собака сама карабкается по ступенькам в вагон.

Когда я поднимаюсь в вагон, в тамбуре на узлах сидит девочка с собакой, а остальные члены святого семейства отдыхают в креслах.

Минут через пятнадцать после отхода поезда начинается проверка билетов. Проходя мимо узбеков, проводница лениво бросает:

- В последний вагон надо было садиться. Теперь в Прохладном  придётся пересаживаться.

- Пересадка? - удивляется глава семейства. - В Баку, в Баку пересадка. На паром. Зачем Прохладный?

Проводница, не слушая его, скрывается в тамбуре.

Тогда он адресует тот же вопрос соседям, двум крепким загорелым мужикам, собравшимся, судя по их внешнему виду, на рыбалку и по такому случаю уже принявшим по маленькой. Друзья внимательно выслушивают узбека, немного спорят между собой и, перебивая друг друга, говорят:

- В Прохладном сойдешь, так? Так! Пересядешь на московский поезд, так? Так! И завтра будешь в Баку! Всех делов-то на пару пузырьков! Так? Так!

- Не так! - возражает мужчина. - В Баку, в Баку пересадка! Вот билеты.

- Поезд идёт только до Прохладного, так? Так! Нет, пусть он сам скажет, так?

- Так, - соглашается узбек.

- Значит, в Прохладном надо делать пересадку. Так?  

- Так, так, - невольно соглашается глава семейства.

- И проводница так сказала!

Авторитет проводника, человека, облаченного в форменную одежду, окончательно убеждает узбека. Он бурно объясняет женщинам изменившуюся ситуацию, вставляя в узбекскую речь слова "Прохладный" и "пересадка".

Рыбаки, переглянувшись, - Азия! - подхватывают рюкзаки и топают к выходу.

- Счастливо добираться!

Семейство улыбками благодарит их за внимание и добрые слова.

Кажется, настало время вмешаться и объяснить, наконец, сбитым с толка людям, что им надо делать. Но опасаюсь ещё больше их запутать и решаю подождать до Прохладного.

В Прохладном они столь же проворно выгружают свой багаж, только теперь узлы и мешочки складываются вокруг тутового дерева.

Подойдя к мечущемуся отцу семейства, говорю, что им надо всего-навсего перейти в последний вагон этого же поезда. Потный мужчина глядит на меня очумело:

- Слушай, будь человеком, покажи, где последний вагон? 

ДЕТИ

Начались зимние каникулы. В поезде стало заметно больше школьников. Бывает, целыми классами едут на экскурсию в Нальчик. Тогда в вагоне стоит шум, гвалт, смех. То тут то там вспыхивают огоньки песен, но быстро гаснут, поскольку больше двух куплетов никто не помнит. Удивляться не приходится - эпоха повсеместного распространения телевидения и магнитофонов.

Поначалу и этих детей я принимаю за экскурсантов. Но настораживают их грубые, не по росту зимние пальто и стандартные серые ушанки. И веселятся они как-то вполголоса, поглядывая по сторонам, точно ожидая окрика. Приглядевшись, догадываюсь, что это дети из интерната едут домой на каникулы.

Разговоры они ведут про Нальчик, откуда через час-другой разъедутся по своим селениям и небольшим городкам. Для них столица республики - что Мекка для правоверных: они ей поклоняются, но не представляют, как она выглядит. Познания большинства ограничены центральным проспектом и железнодорожным вокзалом. Одна девочка рассказывает, что каталась с отцом в парке на электрических машинках. Ей не верят.

По вагону проходит проводница. Дети смолкают и подобострастно поглядывают на неё. Между собой они называют её "вагонщицей".

Девочки вынимают общие тетрадки и начинают переписывать друг у друга слова каких-то песен. Эти тетрадки - их альбомы, средоточие духовной жизни. Сюда приклеивают картинки из журналов, фотографии киноартистов и певцов, переписывают стихи и песни. В каждой тетради есть раздел "Цитаты", где можно встретить такие перлы:

                    Дружба - путь к любви.

                    Донос - нож в сердце.

                    Дети - цветы жизни.

АСПИРАНТ

Зимний солнечный день. Плавно покачивается тёплый вагон. За окном мелькают марсианские пейзажи серебристой равнины с причудливо оледеневшими деревьями.

Отложив книгу, наблюдаю за сидящим наискосок бородатым молодым человеком. Он с веселым азартом покрывает формулами листок за листком ученической тетради.

Кто он? Судя по возрасту, аспирант или младший научный сотрудник. Сейчас, наверно, готовится к выступлению на кафедре или строчит реферат для специального журнала. А может быть, разгрызает давно засевшую на зубах теорему. К любопытству у меня примешиваются ностальгические чувства по своей математической юности и добрая зависть к его умению столь отрешенно работать в переполненном вагоне. Не в силах совладать с ними, встаю, чтобы бросить взгляд в его тетрадку.

К своему полному разочарованию замечаю, что мой "аспирант" решает обыкновенные физические задачки. Те несложные загадки, где по схемам требуется рассчитать характеристики электрических цепей. Выходит, на самом деле он не более как студент первого или второго курса физмата.

Улыбнувшись, возвращаюсь на свое место и думаю о том, как легко наше воображение строит воздушные замки на пустом месте. И ещё думаю о том, что кто-нибудь сейчас наблюдает за мной и тоже пытается втиснуть в готовое клише. Интересно, кем я ему кажусь?

"ОСВОБОДИВШАЯСЯ"

Поезд ещё не тронулся. Настала та лёгкая минута, когда волнения, связанные с посадкой и поиском свободных мест, уже позади, а привычная дорога ещё не успела наскучить, и можно откинуться в кресле, вытянуть ноги и помечтать о чём-нибудь хорошем. Но такое блаженство, равно как и любое другое, долго не может продолжаться.

Внезапно по вагону пробегает волна оживления. Словно по команде, пассажиры поворачивают головы в сторону входной двери. И в постепенно стихнувшем вагоне раздаётся ровный, чуть с хрипотцой, женский голос:

 - Граждане и гражданки, прошу вашего внимания и участия! Недавно я освободилась из колонии, и случилось так, что осталась без копейки денег...

"Начинается трогательная история", - с неприязнью, что кто-то покушается на мой покой, думаю я и прячу ноги под кресло.

- Не могу продолжить путь в новую жизнь, - в полной тишине произносит женский голос. - Помогите, любезные граждане и дорогие гражданки, кто сколько имеет возможного!

Краткость исповеди и то достоинство, вернее, тень достоинства, с которой она была преподнесена слушателям, вызывают всеобщий интерес к пострадавшей. Я тоже выглядываю в проход.

Там собирая медь и серебро, продвигается женщина лет тридцати. Одета она в чёрную болониевую куртку и голубые хлопчатобумажные брюки, которые отечественная лёгкая промышленность упорно именует "джинсами".

- Спасибо. Дай Бог здоровьичка. Спасибо, - говорит она, принимая пожертвования.

Деньги в основном подают старики, помнящие послевоенных инвалидов и оборванных нищих. Мои ровесники предпочитают смотреть в окно или читать книги.  

"Освободившаяся" приближается ко мне. Припухшее лицо и тщательно запудренный синяк под глазом не оставляют сомнений в причине постигших ее затруднений. Однако она обращается к нам за помощью, а не за проповедями трезвого образа жизни. Поэтому молча выгребаю из кармана мелочь и протягиваю ей. Даже не взглянув в мою сторону, принимает она монеты и, ни слова не сказав, продолжает свой крестный путь.

Сидящий впереди меня чубатый парень ловким движением вынимает из кошелька рубль и, прочертив им в воздухе окружность, задерживает над раскрытой ладошкой женщины.

- За что сидела, чучундра?

"Освободившаяся" замирает и мгновенно съёживается, будто её ударили электрическим током.

- По какой, говорю, статье трубила? - не унимается парень.

Со спины мне не виден её взгляд, но по тому, как отпрянул рублевладелец и с какой скоростью распрямился его пшеничный чуб, можно судить о силе ответного разряда.

Покончив с ним, женщина идёт дальше.

- Рубель-то прими, - очнувшись кричит ей вслед чубатый. - Прими рубель, слышишь?  

Она его не слышит.

КОМАНДИРОВАННЫЕ

Молодые спортивного вида мужчины со вкусом растянулись в креслах, откинули их спинки и продолжили прерванный разговор.

- Я всегда две печати требую. День приезда - день отъезда! После уже вписываю нужные числа. Очень удобно! Всегда всё о'кей!

- У меня в этот раз не прорезалось. Главный отказался ставить вторую печать.

- Плевать тебе на него! Для нашего брата главным является секретарша. Ты сделай ей комплимент, подай последнюю столичную новость, и она тебе куда захочешь печать поставит. Хоть на шею!

Приятели понимающе захихикали. Потом менее везучий заметил:

- Провинция, она и есть провинция...

- А я люблю провинцию! Люди здесь хорошие. Чистые люди!

- Это точно, даже в долг дают.

- А овощи, фрукты? Природа какая?! Ты где в Москве зелень берешь?

- В универсаме.

- А я предпочитаю Тишинский рынок. Люблю, понимаешь, потолкаться среди народа, потолковать.

- Да, народ у нас славный...

- Замечательный народ! Такую войну выиграл, молодчага! Но честно скажи, смог бы жить в провинции?

- Я?! Ни за какие коврижки! Отдыхать - да, жить - никогда!

- И я пас! А почему, а? Размаху здесь нет, движение не чувствуется. А без него нет и жизни, говорили классики.

- Точно! В белокаменной я всегда в струе.

- Погоди-ка. Что там за шевеление масс?

- По-моему, билеты проверяют.

- Да?! Ну-ка, встали...Встали и пошли. Только тихо, без спешки. Улыбайся, друг, улыбайся!

И они, улыбаясь и не спеша, двинулись в сторону тамбура, подальше от приближающихся контролёров.

КАВАЛЕРЫ И БАРЫШНЯ

По пятницам вечерним поездом из Нальчика возвращаются домой на выходные жители окрестных сел и маленьких городов. В этом поезде свободных мест не бывает, везде в проходах стоят люди, а по вагонам в поисках развлечений протискиваются вереницы ребят.

Вот двое из них остановились возле девушки, уютно расположившейся в кресле с книгой в руках.

- Привет! - сказал высокий брюнет с редкими усиками на румяном лице.

- Ой, - откликнулась девушка, закрывая книгу. - Тебя не узнаешь!

- Что, постарел? - подмигнул приятелю брюнет.

- Не очень, - в тон ему ответила девушка. - Изменился просто...

- А ты думала! Скоро год, как школу закончили. Кстати, знакомься: мой друг.

Последовала церемония знакомства с пожатием рук и непременными "очень приятно".

- Где сейчас обитаешь? - поинтересовался парень, присаживаясь на подлокотник кресла.

- В педучилище. А ты? Поступал куда-нибудь?

- Не, с меня хватит и школы.

- Правильно, - подхватил его приятель. - Век живи - век учись, а дураком помрёшь!

Довольные удачной шуткой друзья весело прыснули, а девушка только вежливо улыбнулась.

- Нет, правда, где работаешь?

- Много будешь знать, скоро состаришься!

- Ну, не хочешь - не говори, - девушка отвернулась к окну.

- А может, ему нельзя распространяться? Может, это военная тайна? - вступился за брюнета приятель.

- В армию, что ли, готовишься? - девушка снова повернулась к приятелям.

- Вот ещё, - отмахнулся брюнет. - Два года терять, больно надо.

- Армия - хорошая школа, - добавил его остроумный друг, - но мы предпочитаем заочное обучение.

 Они опять рассмеялись, а девушка на этот раз лишь слегка покривила губки.

- А если без хохмы, - проговорил одноклассник, наклоняясь к девушке, - вкалываю в одной конторе. Директором пока не поставили, но башли выдают нормальные.

- Скажешь тоже: нормальные, - неожиданно возмутился весельчак. - Вот раньше было дело, не спорю. А сейчас того уж нет!

- Всё равно, дышать можно, - возразил брюнет. - Я, например, скоро новый маг зацеплю. Есть на примете японский, суперстерео, обалдеть можно. Вот так-то, студентка! - он попытался её шутливо щёлкнуть по носу, но она легко увернулась.

- Музыку пригласишь послушать?

- За мной не заржавеет, курочка! - нежно поворковал брюнет.

- Курочка? - удивилась девушка. - А ты что, петушок?

Петушками в колониях называют гомиков и парень, видимо, знал это. Он, как ошпаренный, вскочил с подлокотника, залился краской и зыркнул в сторону приятеля, слышал ли тот. Тот даже если и слышал, сделал вид, что ничего не произошло. Но брюнет уже не мог остановиться. По-шукшински играя желваками, он грубо процедил:

- Ты так больше никогда не скажи!

И, обращаясь к приятелю, добавил:

- Погнали отсюда!

В ту же минуту они растворились в толпе пассажиров, заполнивших все пространство вагона.

- Дурак! - протяжно выдохнула девушка и со слезами на глазах отвернулась к окну.

 Там уже мелькали огни следующей станции.

ЧЕЛОВЕК-ГЛЫБА

Человек-глыба, захвативший два кресла по другую сторону прохода, медленно повернул голову в мою сторону, внимательно изучил меня и только после этого произнёс:

- В карты играешь?

- Нет.

- Почему? - он пристально посмотрел мне в глаза.

- Не научился, - сказал я, вспомнив бесконечную череду дней, вернее, ночей, проведенных за "зелёным сукном".

- А, - видимо, его удовлетворил мой ответ, потому что он переместил взгляд на следующие ряды кресел.

Теперь и я мог его хорошо рассмотреть. Про таких обычно говорят, что они высечены из камня. Про него должно было добавить, что скульптор по каким-то причинам бросил свою работу на полпути.

Большую квадратную голову с седоватым ёжиком волос поддерживала короткая багровая шея. Лицо было темное, бугристое, с небольшим крючковатым носом. Впечатление каменной глыбы усиливали бесформенное туловище и огромные ноги, то и дело выползавшие в проход, казалось, без ведома хозяина. В мутных коричневых глазах живого монумента не отразились даже вспыхнувшие по всему вагону электрические лампочки.

Он вглядывался в лица снующих по вагону людей и по каким-то, ему одному ведомым  признакам останавливал представителей мужского пола. Спрашивал, играют ли они в карты. В ответ чаще всего следовали недоуменное пожатие плечами либо отрицательный кивок головой. Но это нисколько не обескураживало человека-глыбу. Он снова и снова закидывал удочки насчет картишек.

Вскоре на весь вагон свободным осталось только одно кресло, путь к которому преграждал любитель азартных развлечений. Всем претендентам на него, а их становилось всё больше, он мрачно объяснял, что занял место для друга.

Наконец ему повезло. Молодой розовоухий "пэтэушник" публично признался в пристрастии к карточным играм. Человек-глыба с трудом привёл себя в вертикальное положение и позволил парню протиснуться на свободное сидение. Затем вытащил из кармана засаленную колоду и долго тасовал её неповоротливыми, в мелких чёрных порезах, пальцами.

Они сыграли несколько партий в "дурака", с шумом шлёпая картами по крышке маленького чемодана, поставленного на колени "пэтэушника".

После очередной раздачи монумент неожиданно разворошил огромной пятерней приготовленные для игры кучки.

- Скучно, - рявкнул он.

И, взглянув на притихшего партнёра, грозно заявил:

- Теперь играем во вьетнамского!

- Не умею, - робко вставил тот.

- Выучишься!

Человек-глыба раздал по четыре карты и принялся путано, с ненужными подробностями и ничего не говорящими примерами, объяснять правила новой игры. Партнёр не понимал его, да и не так просто было уразуметь этот нелепый гибрид различных версий "дурака" и "ведьмы". Но в глазах учителя впервые за вечер отразился свет вагонных лампочек. 

МИМОЛЁТНОЕ ВИДЕНИЕ

Поезд остановился в непредусмотренном расписанием месте. От неожиданной остановки я пробудился и выглянул в окно.

Из клубящейся за стеклом влаги выступали голые тёмные деревья. Две вороны вспорхнули с осины и, суматошно махая крыльями, пропали в густой смеси тумана и низкого серого неба. Потом показался кусок чёрного поля с пожелтевшими клочьями неубранной травы. Что-то очень знакомое было в открывшемся виде, но что именно, я никак не мог сообразить.

Вдруг из-за деревьев возникла худая старая собака. Её длинные уши, ниспадающие по краям вытянутой морды, гладкая мышиного цвета шерсть и короткий прямой хвост мгновенно придали пейзажу законченный вид.

Сомнений не было - за окном лежала Германия эпохи Тридцатилетней войны. Казалось, ещё минута, и раздастся голос Опица, Логау, Гофмансвальдау или Грифиуса:

                     Я в одиночестве безмолвном пребываю.

                     Среди болот брожу, блуждаю средь лесов.

                     То слышу пенье птах, то внемлю крику сов...

                     Стараюсь разгадать прощальный бой часов.

БАРАНКА

Пригородным поездом возвращался в Нальчик. После каждой остановки в вагоне становилось теснее. Трудовой люд стекался в город к концу воскресного дня.

Устроившись поудобнее, - я вошёл, когда ещё были свободные места, - читал "Казаков" Толстого. В пятый раз перечитывал то место, где Оленин, томимый предчувствием ещё не понятных ему перемен, уходит на охоту и, забравшись в лесную чащу, падает на траву у пустого звериного логова и долго размышляет о своей жизни. Какие простые и вместе с тем чудесные слова нашёл Лев Николаевич для передачи внутреннего состояния героя! Что нужно, думал я, чтобы научиться так писать? Что читать? Как жить? О чём думать?

После очередной стоянки возле меня остановилась старая горянка с двумя сумками, набитыми до краев продуктами, и наброшенной на шею связкой баранок. Уступать место не было ни малейшего желания, и я стал мысленно перебирать доводы в пользу того, чтобы этого не делать. А через минуту-другую заметил, что уже не читаю "Казаков", а ищу оправдание своему поведению. Следом пришла мысль, что размышлять о Толстом и одновременно о подобных вещах - занятия не только не совместимые, но и диаметрально противоположные.

Потрясенный этим, я моментально вскочил на ноги и принялся усаживать старуху на своё место. Сделать это оказалось не просто, поскольку она была воспитана в крепких национальных традициях и предпочитала лучше стоять, чем сидеть в присутствии мужчин. Но я всё же усадил её.

В Нальчике, собираясь выходить из вагона, она ещё раз поблагодарила меня и протянула баранку:

- Возьми, хороший ты человек.

Долго в опустевшем вагоне крутил я в руках круглую баранку, пытаясь понять, какой всё же я человек.

Игорь Терехов, редактор РИА "Кабардино-Балкария"

Поделиться

Читать также

Комментировать

Войдите, чтобы оставлять комментарии