СНОВА ЦВЕТУТ ИРИСЫ

13.05.2016 - 15:26 Просмотров: 2,018
Все было прекрасно, все желанно, везде были у Ансельма близкие друзья, но каждый год мгновение величайшего чуда и величайшей благодати приносил мальчику первый ирис. Г. Гессе

Тсутия Ракузан, Япония, XX век

Первые ирисы этой весной ты увидел в палисаднике перед маленькой церковкой. Стояла первая половина мая, чаши метеорологических весов еще не пришли в равновесие, неожиданно жара сменилась резким похолоданием, полил нудный дождь.

За стеклом городской маршрутки все смешалось – земля, небо, деревья и дома, – горизонт куда-то пропал, все было серое, нахохлившееся, неприглядное. И вдруг мелькнуло голубое здание церквушки и перед ним несколько распустившихся удивительно белых ирисов. «Радость-то какая!», – невольно выдохнул ты. Пассажиры маршрутки посмотрели на тебя с подозрением, некоторые даже автоматически проверили карманы.

Второй раз ирисы – целая полянка синих ирисов, – встретились возле государственного архива. И опять-таки их можно было лицезреть только из окна автомобиля. В праздничный день главная площадь была оцеплена полицией, и все машины направляли в объезд, на боковые улицы.

Так вы оказались перед архивом и увидели распустившиеся цветы. Синие, в обрамлении ярко-зеленой молодой травы и похожих на игрушечные сабли собственных листьев, эти ирисы были воистину прекрасными.

Но это чудесное видение длилось полминуты, не больше. Остановить машину, полюбоваться цветами было невозможно – она двигалась в потоке десятков таких же стремящихся вырваться на магистраль ревущих чудовищ.

После машина ехала мимо квартала домов с голыми тротуарами. Надо обязательно прийти сюда, полюбоваться ирисами, сказал ты своей спутнице. Она согласно кивнула головой.

 

Ирисы – сочетание строгости линий и интимности форм. Вот почему они всегда волнуют наше воображение, как неожиданно приподнятая юбка у молоденькой рыжей молочницы.

 

Весна прошлого года была прохладной, и ирисы стали распускаться гораздо позже обычного. Но все же некоторые кусты, словно назло непогоде, расцветали в отмеренные природой сроки. Два таких кустика – желтый и бежево-желтый ты повстречал в сквере возле памятника погибшим при освобождении города от европейских захватчиков.

Цветы расцвели после недели непрерывных дождей и холода, и напоминали послевоенных красавиц – еще плохо одетых, без косметики, с дешевыми стекляшками вместо бижутерии, – но светящихся все побеждающей молодостью и надеждой на будущую счастливую жизнь.

А вот палисадник за соседними домами, в котором в прошлые годы росли огромные желто-белые ирисы, сейчас стоит запущенным. Никто не занимается им, не пропалывает траву, не разрыхляет землю, не высаживает рассаду и не готовит его к лету. Видимо, ухаживавшая за цветами пожилая дама болеет, а может быть, даже лежит в больнице.

И глядя на этот палисадник, невольно думаешь о том, как часто живая природа требует человеческого внимания и участия, чтобы заблистать новыми гранями, подчеркнуть гармонию ландшафта или скрасить несуразности дикого вторжения человека в пейзаж.

Вы пошли любоваться ирисами к зданию архива в ближайшее воскресенье. И попали в промежуток между дождями. Ирисы стояли закрытыми – каждое соцветие укрылось несколькими слоями своих лепестков, лепестки лежали друг на друге, как слои голубого цветочного пирога.

Так моющие  в реке ноги деревенские бабы, когда их застигнет случайный прохожий, натягивают на голову все свои юбки, обнажая самое сокровенное и влажное.

Когда ты начал фотографировать ирисы, снова пошел дождь. Крупные капли с шумом забарабанили о землю, словно намекая, что сеанс обозрения завершен. И вы, взявшись за руки, побежали под навес.

 

Совершенно неожиданно прекрасные желтые ирисы встретились в цветнике, разбитом у станции «Скорой помощи». Издали они даже напомнили тюльпаны – такие же крупные, и собранные. К ним совершенно не подходило клишированное сочетание «хрупкая красота».

Эта была красота, уверенная в себе, сильная, заставляющая других выполнять все свои капризы и прихоти, призывающая и притягивающая к себе. Красота, заставившая и тебя надолго замереть перед дверьми «Скорой помощи».

– У вас что-то случилось? Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросил сердобольный знакомый, заметив тебя в столь необычном месте.

– Окажите, голубчик, мне помощь в постижении этой красоты, – помнится, ответил ты.
 

 

В луже, оставшейся после дождя возле автобусной остановки, плескались три воробья.

После нескольких дней проливных дождей выглянуло солнце, сразу стало по-летнему тепло и все живое на земле – люди, цветы, деревья, собаки и птицы, – ожило, стряхнуло с себя остатки зимнего сна и потянулось навстречу солнечным лучам.

Воробьи, вот, устроили себе банный день.

Если бы в луже купался одни воробей – это было бы любопытно, два – забавно, а три нахохлившихся воробья, принимающих водные процедуры, составляли завершенную живописную композицию. Они напомнили фрагмент старинной китайской гравюры.

Вспомнив о них вечером, ты долго листал альбомы и перечитывал стихи Ли Тай Пе.

Оксана Кравченко, Ирисы, XX век

Чудесные ирисы можно увидеть и в самом грязном городском дворе.

 

Три голубых ириса – как японские женщины в нарядных праздничных кимоно. Они слегка покачиваются на ветру, будто танцуют. А рядом с ними охрана – частокол стрел еще нераспустившихся цветов.

 

Выглянувший из палисадника огромный бордово-фиолетовый ирис на крепком длинном стебле заставляет невольно отвести взгляд. Словно ты случайно увидел что-то очень интимное, не предназначенное для посторонних глаз.

 

Над цветущими ирисами нависли зеленые громады каштановых деревьев. Они тоже цветут. Деревья стоят как рождественские елки, украшенные зажженными свечами. Пышные супрематистские формы деревьев нависают над разноцветными и причудливыми, как женское белье, мордашками ирисов.

Всё это соединение религиозного верха и чувственного низа происходит на фоне изумрудно яркой травы и чистых молодых кустарников. В течение нескольких дней можно наблюдать, как выглядела земля до Изгнания.

Хокусай, Ирисы с кузнечиком, Япония, XVIII век

Во все времена человеку свойственно считать, что он живет в пору великой несправедливости и полного упадка человечности, в очень нехорошее для жизни время.

Дзенский писатель XVII века Такуан Сохо пишет, что мир пришел в упадок, рушатся все установления, повсеместно нарушаются кодексы чести и правила этикета. А нам – людям эпохи миллениума, – старая Япония, куда не ступала нога европейца, представляется, чуть ли не раем на земле.

Почему люди так трагично воспринимают свое время? Почему так остро чувствуют разницу между ушедшими временами и своей повседневностью?

Дело, наверное, в том, что прошлое приходит к человеку в препарированном виде, писатели, художники, историки, религиозные деятели и философы выкристаллизовывают для нас сиюминутность, превращая ее в вечность. Прошлое становится для человека идеалом, и он стремится к этому идеалу в сегодняшнем мимолетном мгновении, надеясь достичь его в будущем. Различие между идеалом и бытием порождает чувство неудовлетворенности. Человек видит окружающую его человеческую слабость, повсеместное нарушение норм поведения, этики, морали, религиозных и общественных запретов, и если он, действительно, человек, а не только говорящее и выпивающее животное, то стремится улучшить окружающую его жизнь. Чувство неудовлетворенности своим временем заставляет его стремиться к идеалу, выработанному неустанной работой множества поколений.

Ежегодное лицезрение ирисов помогает заживлять этот зазор в душе. Ирисы также цвели несколько столетий назад, как цветут сейчас на садовой поляне перед беседкой. И будут цвести также прекрасно и волнующе и тогда, когда не будет ни тебя, ни этой садовой беседки.

 

Одинокий цветущий ирис иногда напоминает молоденькую девчонку, машущую синеньким скромным платочком вслед уходящему полку.

 

Разрастается список мест, пригодных для наблюдения за ирисами в пору их расцвета. К прежним обсервационным местам добавляется переулок между церковью и кладбищем в том нехолодном и нежарком городке, где похоронены твои старики.

В тот раз вы заехали на кладбище в неурочный день – провожали вечером до узловой станции коллегу, и на обратном пути решили проведать родные тени. А когда выезжали с кладбища на автостраду увидели сад ирисов.

Его разбили перед побеленным голубой краской саманным домиком, и обнесли по краям темными камнями. Там были ирисы всех мыслимых расцветок: белые, желтые, сиреневые, голубые, бело-голубые, фиолетовые, сливовые, желто-фиолетовые, желто-голубые.

На фоне апельсинового закатного неба и сияющих сусальным золотом куполов православного храма этот кусочек степной земли казался уголком небесного вертограда. О чем ты не преминул сказать своей спутнице. И еще сказал, что он был послан вам, вероятно, в награду за почитание предков.

Винсент Ван Гог, Ирисы, Франция,  XIX век

В памяти навсегда останется чудесная коллекция ирисов одного давнего лета.

Самые первые – голубые, – встретились, как только наступила жара, во дворе дома в рабочем районе, где в последние годы жила мама.

Там кругом вытоптанная земля, по пешеходным дорожкам ездят машины, ходят спившиеся мужики, очумевшие от ранней многодетности женщины, бегают, напоминая мамаевы полчища и так же сквернословя, толпы школьников.

И вот в палисаднике соседнего дома, в ухоженной цветочной клумбе, распустились огромные голубые ирисы. Ты долго любовался ими, недоумевая, как они могли выжить в таких условиях.

В другой твой приезд в этот квартал в том же палисаднике уже цвели коричневато-желтые ирисы.

Еще одна плантация ирисов встретилась по соседству с домом, где жил жених вашей таксы. Там их культивировали, по вечерам поливая водой из шланга, выпущенного из окна первого этажа. Эти ирисы росли не кустами, а по одиночке, они имели очень большие соцветия – белые и желтые. Цветы ирисов возвышались над зеленью палисадника, как колокола, разве что только не звенели.

Но самые красивые ирисы тем летом были все-таки на детской площадке в соседнем сквере. Там распустились два диковинных цветка – внешние лепестки у них были синего цвета, а внутренние – белого. И не было никаких переходов между этими цветами, все было четко и контрастно – синий и белый. Чтобы лучше запоминались современника и прохожим.

Но, похоже, их мало кто замечал. Люди с детьми тащились на скрипучие качели и облезлые карусели, останавливаясь лишь на минуту перед киоском с мороженным и чипсами.

 

Не помню, чтобы в этом городе когда-нибудь продавали букеты из ирисов. Красота этих изысканных цветов была недоступна обитателям этих мест.

 

Еще ирисы встретились возле железнодорожного переезда. Пока машина стояла на светофоре, ты мог наблюдать их. Целая грядка свежее-синих цветов сияла под вечерними лучами солнца, радуя взоры пассажиров пригородной электрички и таких же созерцателей таинственного мира ежедневности, как ты.

 

Ирисы – сигнальные цветы. Их появление – дорожный знак для путешествующих по собственной жизни, и он четко указывает на то, что весна закончилась, начинается лето. Создатель с помощью разнообразных творений подает сигналы для тех, кто способен слышать Его голос. 

Бог говорит с нами простыми символами. А поскольку Он говорит одними и теми же словами со многими сменяющими друг друга поколениями, Его символы кажутся людям штампами, и они зачастую просто их не замечают.

Спенсер Туник, Германия, 2012 год

Несколько десятков рядом выросших цветущих ирисов одного цвета напоминают фотосессии американца Спенсера Туника.

Его снимки с десятками, сотнями, а потом и тысячами обнаженных мужчин и женщин – это некий социальный проект, но ни в коем случае не гимн красоте, не воспевание и вознесение на культурный пьедестал человеческого тела, как наиболее совершенного творения Создателя.

Говорят, Туник является изобретателем флеш-мобов.

Поляна, усыпанная цветущими ирисами одного цвета – это флеш-моб начала лета.

Но все-таки ирис наиболее прекрасен, когда он один или на пару с собратом выглядывает из зарослей изумрудной травы. Тогда ты просто не можешь пройти мимо, чтобы не остановиться хотя бы на минуту и не полюбоваться этим удивительным даром Создателя.

Когда же перед глазами встают сотни цветов ириса, ты видишь уже не цветы, а цветные фотографии Спенсера Туника: Дюссельдорф – 400 человек, Брюгге – 2 тысячи человек, Амстердам – тоже две тысячи ню, Мехико – 18 тысяч обнаженных католиков. Всемирный день натуралиста.

 

Из заросшего травой и бурьяном палисадника выглядывали высокие и большие, размером с мужской кулак, желтые и белые ирисы. Они колыхались над зеленью палисадника, как флаги каких-то южных монархий.

 

Оставить на потом некоторые ирисные полянки, отложить под надуманным предлогом намеченную прогулку в парк, не до конца насладиться видом цветущих ирисов – за этим скрывается неосознанное желание продлить собственную жизнь.

Продлить ее хотя бы до следующего лета. До времени, когда опять зацветут ирисы.

А ведь было лето, когда вы вообще не ходили любоваться ирисами. Тогда мать лежала в больнице. Тяжелое было время.

Анри Матисс, Ваза с ирисами, Франция, XX век

Репродукция картины Анри Матисса «Ваза с ирисами» 1912 г. всегда стояла на полке одного из книжных шкафов в твоей старой квартире.

И эта постоянная тяга полюбоваться ирисами, наверно, как-то связана с тайным желанием вернуться в то далекое время, время единства семьи, время любви, время дома. Ирисы кажутся необыкновенно притягательными тебе, ныне бездомному, путешествующему по жизни с раскрытой тетрадкой для заметок и связками книг за спиной.

Хорошо, что сохранилась из прежней библиотеки книга Арагона «Анри Матисс, роман». Там можно найти репродукцию «Вазы с ирисами». На трюмо из красного дерева стоит керамическая ваза, тоже красная с диагональными черными полосками и розовым ободком. В ней – бордово-желтые ирисы. Букет отражается в зеркале. И это создает дополнительную интригу: ты не можешь точно сказать, сколько цветов находится в вазе. Более-менее определено ты можешь сказать, что на картине изображены двенадцать распустившихся цветов.

Но сколько из них фактически стоит в вазе, а сколько – отражается в зеркале, подсчитать по картинке в книге сложно.

Компромиссным для этой репродукции представляется вариант с сочетанием девяти к трем, девяти цветам в вазе и трем их отражениям в зеркале.

 

Из старого трехэтажного кирпичного дома было рукой подать до городского парка. По вечерам вы ходили гулять. Напротив танцзала росли изумительные голубые ирисы. Влажные после дождя в желтом свете фонарей они переливались совершенно театральными красками. Глядя на них, казалось, что вы тоже участвуете в большом представлении с чудесной барочной музыкой, сложными декорациями и тщательно отобранными прекрасными исполнителями. И этой постановке не будет конца.

Хонзо Зуфу, Ирисы, Япония, XIX век

И вот уже на Детском стадионе распустился последний ирис.

Еще накануне, когда проходили кленовой аллеей, насчитали десяток отцветающих голубых и желтых ирисов. Ты тогда еще сказал своей спутнице: «Какое печальное зрелище – отцветающие ирисы! Как будто присутствуешь на похоронах близкого человека!».

А сегодня там остался один-единственный доживающий свой век бело-голубой ирис. Прощальный привет певцу земной красоты от его уходящих героев.

После ирисов наступает пора пионов. Но это уже совершенно другая любовная история. О ней прекрасно написал поэт Филипп Жакоте, которому посвящается этот текст.

ИГОРЬ ТЕРЕХОВ, редактор РИА «Кабардино-Балкария»

Поделиться

Читать также

Комментировать

Войдите, чтобы оставлять комментарии