ОТДЕЛ НАЗЫВАЛСЯ ПИФ

18.04.2016 - 16:28 Просмотров: 1,454
Отдел сокращенно назывался ПИФ, как герой французских комиксов. И хотя в те глухие 70-80-е годы о комиксах в Советском Союзе говорили разве что лекторы агитпропа, представлявшие их порождением разлагающейся буржуазной культуры, сам дух комикса – озорной, пунктирный, перелетающий с предмета на предмет, - витал над этим отделом. Это из разряда: как назовешь самолет, так он и полетит. 

 

А.Д.Волосов

Расшифровывалось же название вполне традиционно для партийной газеты – отдел публицистики, информации и фельетона. Сейчас представляется, что в те годы отдел ПИФ был маленьким островком свободы в "Кабардино-Балкарской правде". И, как всякий остров, привлекал к себе как вольных странников по морю житейскому, так и терпящих бедствие в его штормах или желающих пополнить запасы прохудившихся душевных трюмов.

В небольшом кабинете в старом здании редакции на углу улиц Лермонтова и Ленина в Нальчике можно было  встретить известного писателя, принесшего на рецензию новую книгу, молодого ученого, желающего оповестить мир о сделанном им открытии, неискушенного сельского правдоискателя, приятную во всех отношениях даму с заметкой "о нашем мальчике", а также опытного кляузника с очередным клеветоном или нескольких профессиональных хронофагов,  томящихся в предвкушении открытия специализированного отдела в соседнем гастрономе – тогда, ведь, бодрящие напитки продавали только после двух пополудни.

В комнате стояли два больших письменных стола, книжный шкафчик и тумбочка, на которой лежала неизменно пополняемая годовая подшивка "Кабардино-Балкарской правды" – газеты в то время чрезвычайно популярной и влиятельной. За столами сидели заведующий отделом  - известный фельетонист Аркадий Дмитриевич Волосов и литературный сотрудник, полковник в отставке Михаил Иванович Добрынин.

Пройти мимо этого кабинета не удавалось никому из пишущего молодняка, поскольку до появления литературного журнала «Эльбрус», впоследствии превратившегося в «Литературную Кабардино-Балкарию», оставалось еще лет шесть-семь, а до появления первых независимых газет – десятилетие. Если пользоваться газетным языком тех лет, то можно без всяких натяжек сказать, что приходившим с рукописями молодым людям Аркадий Дмитриевич выписывал путевку в журналистику, а Михаил Иванович – в литературу. Мне повело – меня опекали оба.

Волосов опубликовал мой первый фельетон. До этого я печатался только в газете "На страже" - боевом органе нашего славного Бакинского округа ПВО, впоследствии почившего в бозе вместе с никем не побежденной Советской армией, а там этот жанр не приветствовался. В фельетоне я сокрушался по поводу несвоевременной доставки газет, в частности, всеобщей тогдашней любимицы "Литературной газеты", которую приносили с запозданием в два, три, а то и в четыре дня.

Теперь спустя несколько десятилетий, из которых почти четверть века мы движемся, как нам говорят,  по пути демократии и реформ,  "Литературку" приносят подписчикам, в лучшем случае, через неделю после выхода  в свет из типографии. Отмечу, что во второй половине XIX века, в период расцвета русской журналистики, петербургские и московские газеты приходили в провинцию на следующие сутки. Правда, теперь появился Интернет и свежий номер любой уважающей себя  газеты можно прочитать на её сайте. Но его уже не положишь на тумбочку возле кровати. И это, может быть, одна из причин измельчания роли прессы в нашей повседневной жизни.

А.Д.Волосов

Аркадий Дмитриевич дополнил мой фельетон несколькими своими историями о неправильно написанных адресах и несвоевременно доставленных письмах. Тем самым преподав мне первый урок старого газетчика – в материале должно быть больше фактов и комментариев, чем авторских рассуждений, исторических и литературных реминисценций или лихо закрученных саркастических фраз. Фельетон вышел в газете под двумя нашими  фамилиями. Вернее, под его фамилией и моим псевдонимом – И.Горев, поскольку тогда мне казалось, что подписывать своей фамилией стоит только литературные шедевры.

Впоследствии у меня выходили в этой газете различные заметки, репортажи, портретные зарисовки, опять же фельетоны, отклики на новые книги и, что меня теперь поражает, даже рецензии на появлявшиеся тогда в кинотеатрах фильмы.   

И А.Волосов, и М.Добрынин учили благоговейному отношению к газете. Пусть она сама живет день, в лучшем случае, два, но опубликованные на ее полосах материалы продолжают долгие  годы будоражить воображение и сердца людей, если, конечно, ты постарался донести до них нечто такое, что способно вызвать соответствующую эмоциональную реакцию. "Даже несколько строчек, опубликованных под твоей фамилией, наполняют день смыслом", - любил повторять М.Добрынин. Надо было видеть, как они сами открывали свежий номер, и внимательно вычитывали свои материалы, хмыкая над каждой правкой, сделанной дежурным по номеру или кем-нибудь из работников секретариата.

Газета в те годы была не только коллективным пропагандистом и организатором, как любили повторять обкомовские идеологи, но и защитником простого человека, грозой зарвавшегося чиновничества, помощником в решении сложных запутанных споров. В редакцию за правдой толпами шли люди. Наблюдая, как разговаривает с посетителями А.Волосов, можно было постигать высокое искусство общения с разномастным народом.

Вот Аркадий Дмитриевич сидит за своим столом и что-то пишет. Открывается дверь, и в кабинет влетает взвихренный человек: "Вот вы тут сидите, а там та-ко-о-е происходит!".

"Что вы говорите?" – картинно изумляется Аркадий Дмитриевич.

"Да! Но это еще что! Дальше было…"

Волосов усаживает посетителя за свободный стол, протягивает ему стопку белой бумаги и шариковую ручку:

- Пишите!

- Что писать?

- Всё пишите!

- Как писать?

- Просто, без затей, как было.

- Но вы же не напечатаете – побоитесь!

- Да отчего же? Если все, что вы рассказываете, правда…

- А что же еще, по-вашему?! Конечно, правда!

- Ну, так пишите…

И человек начинает писать, излагает на бумаге всё, что привело его в редакцию, временами задумывается, покусывает ручку, что-то тихо шепчет себе под нос, хмыкает, а потом снова строчит по бумаге. Волосов тем временем продолжает спокойно готовить свой материал.

Завершив изложение потрясшего его события, посетитель отдает исписанные листочки Аркадию Дмитриевичу, тот их бегло просматривает, и просит поставить дату и расписаться. Неплохо, говорит он, указать также свой домашний адрес, чтобы мы имели возможность связаться с вами. Посетитель беспрекословно выполняет все просьбы Аркадия Дмитриевича. Уходя, он долго жмет ему руку, благодарит за внимание и просит не обижаться, если сгоряча наговорил с порога лишнего.

У Волосова же на руках остается подписанный заявителем документ, на основании которого, если дело того заслуживает, он может начинать, как теперь говорят, журналистское расследование. А если повод представляется пустячным – спокойно отложить бумаги в сторону, ушедший посетитель и сам о них больше не вспомнит: он выпустил пар, и полностью удовлетворён.

А.Д.Волосов

Особые приёмы были отработаны у Аркадия Дмитриевича при общении с профессиональными графоманами, заваливавшими редакцию "плодами поэтических раздумий"  или рифмованными "рассказами о пережитом". Такие авторы, как правило, требовали немедленно прочитать принесенную ими рукопись и дать прямой ответ, насколько гениально их творение.

Обычно Аркадий Дмитриевич советовал им обращаться к Добрынину, который руководит литературным объединением при газете и может дать дельный совет по всем вопросам творчества. Если же автор начинал жаловаться, что Добрынин не понимает его поэзию, не ценит сложных образов, утонченных метафор или внутренних рифм, то Волосов говорил примерно следующее:

- Мы–то кто?  Газетчики! Пишем заметки и отчеты с собраний! А поэзия, она того… Требует совершенно иного подхода! Я вам вот что скажу:  пойдите туда-то… Спросите такого-то… Он заканчивал Литературный институт в Москве,  в поэзии – большой дока! Эрудит! Он, конечно, будет говорить, что ни в чем не разбирается, что у него нет времени и что-нибудь ещё в подобном роде. Но вы ему не верьте -  это он от скромности!

Последние слова обычно произносились уже в спину спешащему к новой путеводной звезде очарованному литературному страннику.

Аркадий Дмитриевич учил меня  - уже потом, когда я поступил на службу в редакцию, и мы с ним сидели в одном кабинете, - что газетчику глупо рассчитывать на чью-либо благодарность: чиновные всегда будут недовольны тобой, а если ты будешь плясать под их сурдинку, то еще и ноги о тебя вытирать будут, а простым людям вообще свойственна забывчивость на добрые дела, так им легче живётся в стране, где добро провозглашено государственной политикой.

 - Помог я как-то одному человеку дом отсудить. Дело было сложное, рассматривалось долго, я несколько раз выступал в газете в его пользу. Наконец суд завершился – домовладение отошло к нему. И, знаешь, что он мне сказал, когда мы выходили из суда? "Ты мне теперь, корреспондент,  помоги телефон провести!". Не "спасибо", или "век не забуду", а – телефон! – рассказывал, смеясь,  Аркадий Дмитриевич.

Эту его притчу про телефон я часто вспоминал впоследствии, когда  люди, о которых доводилось писать в большой прессе, при последующих встречах либо снисходительно кивали мне, либо подавали несколько пальцев для пожатия.

Аркадий Дмитриевич Волосов был боевым офицером, закончившим Великую Отечественную войну в Берлине, а после служившим полевым адъютантом у легендарного генерала Петрова в Туркестанском военном округе. Того самого генерала Ивана Ефимовича Петрова, который руководил обороной Одессы и Севастополя, был командующим Северо-Кавказским фронтом, освобождал Берлин и Прагу, и, как утверждают биографы, не стал маршалом только потому, что носил пенсне, а это раздражало Верховного главнокомандующего.

- Аркадий Дмитриевич, а что такое – полевой адъютант? – спросил я  однажды у Волосова.

- Практически офицер по особым поручениям. Вот вызывает меня как-то генерал и говорит, что в кишлаке, оказавшемся из-за дождей и селей отрезанным от  большой земли, голодают люди. Бери на складе муку и сахар, и самолетом доставь продовольствие в кишлак.  А главное, говорит, скажи людям, что они не забыты, помощь идет. Прилетаем мы на У-2 вдвоём с летчиком, нашли поляну возле кишлака, приземлились. Сбежался народ, очень обрадовались, что пропитание привезли. Возникает вопрос, как его делить. Мудрые старейшины, естественно, говорят, что надо разделить все среди мужчин сообразно возрасту и заслугам. Глава сельсовета предлагает делить по количеству дворов. Секретарь парторганизации –  только среди членов партии и комсомольцев. Обсуждение переходит в горячий спор на родном языке, из которого я понимаю только отдельные выражения – "секир башка", "кирдык" и "Аллах". Чтобы прекратить разгоревшуюся дискуссию, произвожу несколько выстрелов вверх из пистолета, и говорю, что пославший меня великий генерал велел выдать каждому жителю кишлака, независимо от его пола и возраста, равное количество муки и сахара. Авторитет доброго русского генерала был непререкаемым – возле самолета был выстроен весь личный состав селения, и я каждому миской отмерил его долю продуктов. После чего состоялся торжественный парад. Они прикрепили к длинной палке красное полотнище и всем кишлаком промаршировали перед самолетом. Я, как старший по званию, приложив ладонь к фуражке, принимал парад!

Таких историй в запасе у Аркадия Дмитриевича было множество.  "Записывайте их, пишите воспоминания", - не раз говорил я ему.  "Успеется, - отмахивался он, - Знаешь, какую тему мне для фельетона недавно подкинули?"...

А.Д.Волосов с любимым сеттером Вертой

Фельетоны он писал запоминающиеся. Мне были известны несколько людей, которые вырезали их из газет и складывали в специальные папки, для перечитывания. Один даже вклеивал газетные вырезки в альбом вместо фотографий. Но менялось само время,  в обществе начинались необратимые процессы, герои вчерашних фельетонов становились народными депутатами и законодателями политических мод, телевидение испытывало на прочность казалось бы устоявшиеся этические и эстетические нормы. А Аркадий Дмитриевич старел, у него начались проблемы с памятью. Тут еще новый редактор газеты взял курс на омоложение журналистских кадров. Сложившийся вокруг редактора дамский синклит недолюбливал Волосова за острый язык и независимое поведение. Они стали   подталкивать редактора к мнению, что Волосову пора и на заслуженный отдых.

Собственно, самих торжественных проводов заслуженного газетчика на пенсию, насколько я помню, не было.  Его тихо выставили за дверь. Отлучение от редакции вкупе со смертью жены сказалось на здоровье Волосова, он стал болеть, через несколько лет скончался в доме престарелых.

Михаил Иванович Добрынин тоже был участником Великой Отечественной войны. Во время войны стал преподавателем военного училища, и вся его дальнейшая армейская служба была связана с военно-учебными заведениями. И видимо, в них он занимал не последние должности, поскольку в отставку вышел полковником. Рассказывал, что во время новочеркасских событий, когда рабочие подняли бунт против хрущевского повышения цен на продукты, он преподавал в тамошнем суворовском училище. А после расстрела рабочей демонстрации армейскими частями в качестве внештатного корреспондента «Красной звезды» освещал судебный процесс над зачинщиками бунта. И хотя наши беседы носили приватный характер, каких-либо ярких деталей тех событий или характеристик его участников дождаться от Михаила Ивановича было невозможно. Сказывалась многолетняя военная служба, приучившая постоянно застегивать мундир на все пуговицы.

М.И.Добрынин

Те же сдержанность и закрытость, чтобы не сказать большего, были характерны и для его писательских опытов. Помню, как-то на заседании литературного объединения Михаил Иванович проанонсировал выход своей новой книги в издательстве «Эльбрус», где, по его словам, должны быть напечатаны воспоминания о Леониде Леонове, Михаиле Пришвине и других  крупных русских писателях. Меня, решавшего в ту пору проблемы собственной литературной профессионализации, интересовало буквально всё, что было связано с художественными текстами, законами их создания, опытом известных писателей, редакторов, издателей, поэтому я с нетерпением ждал выхода книги нашего наставника. И что же прочитал на ее страницах? Как Пришвин выступал на 2-ом  Всесоюзном совещании молодых писателей, а Леонов выставил за дверь своей дачи в Переделкино группу студентов Литинститута, приходивших просить у него, равно как и других обитателей писательского городка, вспомоществования на выпускной банкет.

В тоже время Михаил Иванович Добрынин обладал своеобразным чувством юмора, любил хорошую шутку и не считал зазорным проакцентировать что-либо смешное в поведении или манерах человека. Что, впрочем, тоже могло быть связано с долгой службой в  армии, где, как известно, каждый толковый командир подразделения старается вырастить  своего Тёркина или хотя бы Бровкина.

Как-то, еще будучи студентом-заочником Литинститута, Михаил Иванович  возвратился  домой с сессии и на недоуменный вопрос жены, на что он потратил столько денег в Москве, спокойно ответил: «Купил новую шинель!».  «Какую еще шинель?», - спросила жена. Михаил Иванович торжественно вытащил из кармана повесть Гоголя «Шинель», выпущенную в мягком переплете массовым тиражом Гослитиздатом. Как  жена оценила столь оригинальную шутку, история умалчивает.

М.И.Добрынин

Написал я  как-то рассказ «Вы любили когда-нибудь генералов?» и принес показать Михаилу Ивановичу в надежде, что он напечатает  его на «Литературной странице» газеты. В рассказе тридцатилетний уездный повеса, надев мундир приехавшего в гости зятя-генерала, отправляется охмурять незнакомых девушек. Потом по-настоящему влюбляется в одну из них, хочет ей открыться, но уже поздно, девушка влюбилась в генерала, а его без мундира просто не узнает на улице.

- Хлестаковщина какая-то! – улыбаясь, сказал Добрынин, прочитав  рассказ.

- Парню уже тридцать два, а он ведет себя, как мальчишка. Затянувшееся детство какое-то. Инфантилизм души! – Михаил Иванович черканул по воздуху ручкой, словно подписывая смертный приговор рассказу.

- Кстати, видел ручку? – он протянул мне «паркер» с золотым пером, - Дядя прислал! Ну, Добрынин… Наш посол в США. Слыхал?

- Конечно, слышал, - сказал я, с интересом разглядывая ручку.

А он, довольный произведенным эффектом, весело рассмеялся:

- Шучу! Какой там дядя… В Москве купил по случаю!

Михаил Иванович в ту пору был раза в два старше героя моего рассказа. А рассказ этот  в газете так и не напечатал. Он был опубликован только в первой моей книге. 

В ту пору писатели любили хвастаться тиражами своих произведений, как мальчишки обычно хвастаются длиной своих удилищ. Когда однажды в ЛИТО зашел разговор о популярности писателей и тиражах их произведений, Добрынин толи в шутку, толи всерьез сказал:

- А у меня отдельные произведения выходили миллионными тиражами!

И выдержав театральную паузу, пояснил:

- В перекидном календаре публиковали миниатюры!  И гонорар заплатили приличный!

Книги М.И.Добрынина из фондов Национальной библиотеки КБР

Литературное объединение при редакции «Кабардино-Балкарской правды» было любимым детищем Михаила Ивановича Добрынина. К занятиям он готовился обстоятельно, приходил на них с обязательной кожаной папкой, в которой хранились разнокалиберные и разнообразные не только по уровню таланта, но зачастую и по степени внятности изложения произведения участников ЛИТО. Поскольку никаких особых критериев отбора в члены ЛИТО не существовало, на ежемесячные занятия, проходившие обычно в большом кабинете директора издательства обкома КПСС, к которому были приписаны все газеты и журналы того времени, собиралась разношерстная публика – от школьников старших классов, студентов младших курсов и учителей словесности до заводских инженеров, мелких чиновников и актеров местных театров. Сюда же стоит добавить определенное количество молодых женщин, томящихся в предвкушении большой любви либо переживающих неожиданный уход возлюбленного и, конечно, деятельных пенсионеров различных возрастов, горящих желанием передать через газету свой большой жизненный опыт новым поколениям  строителей коммунизма. Большинство из них писали стихи, в массе своей представлявшие лирические зарисовки родных пейзажей  или рифмованные  отчеты о своих душевных переживаниях. Был небольшой отряд и так называемых «датских» поэтов, писавших стихотворные опусы к красным и памятным датам календаря.

-  Пусть уж лучше стихи пишут, чем водку пьют, - по обыкновению отшучивался Михаил Иванович на мои дежурные диатрибы по поводу многих текстов и их, с позволения сказать, создателей.

- Пусть лучше водку пьют, чем стихи пишут! – восклицал мой товарищ Юра Яропольский, с юности трепетно относившийся к поэтическому слову.

Примерно раз в два месяца М.Добрынин выпускал в газете «Литературную страницу», составленную из творений участников литобъединения. Попасть на ее полосу означало получить свои пять минут славы, ведь газета выходила тиражом в семьдесят с лишним тысяч экземпляров, а до появления Фейсбука, Контакта и других социальных сетей еще оставалось почти четверть века. Именно на «Литполосе»  впервые был опубликован один из написанных мною рассказов. Рассказ назывался «Тайна переписки», но вышел под названием «Николай и Зинка», естественно, без согласования со мною перемены названия, что значительно понизило градус радости от первой чисто литературной публикации. Тогда правящая (она же и единственная) партия на словах протежировала рабочему классу, интеллигенция (инженеры, врачи, ученые, учителя) считалась прослойкой, ее представителей даже в КПСС принимали по мизерным в сравнении с работягами квотам. Партийная газета отражала правила принятой в обществе игры и материалы, особенно от внештатных авторов, корректировались до уровня шаблонных представлений о якобы правящем классе.

На радостях после публикации первого рассказа я принес Добрынину еще несколько своих повествований. Работая в ту пору инженером-программистом, я мог с вечера пятницы до полуночи воскресенья написать новый рассказ, а с понедельника до пятницы обдумывать сюжет следующего. Это был хороший темп для начинающего писателя, позже прочитал в «Мемуарах» Сименона, что он тоже так начинал. Но в отличие от будущего классика детективного жанра,  произведения которого печатались в газете еженедельно, мои истории публиковались, в лучшем случае, раз в квартал. Руководствуясь принципами социальной справедливости и советской уравнительной педагогики, Михаил Иванович полагал, что нельзя выделять какого-то одного автора, надо давать слово и другим сочинителям из ЛИТО, и публиковал на «Литературной странице» тексты, зачастую напоминавшие школьные сочинения или плохие подражания  популярным советским писателям, а то и совсем уж графоманские опусы.  Добрынин учил членов ЛИТО, как правильно писать рассказы и стихи, но подлинная литература начинается там, где нарушаются все правила и создаются новые, которые затем станут эталоном для следующих поколений сочинителей.

Семинар молодых писателей, 1972 год. В центре: руководитель семинара В.Г.Кузьмин

Будучи не столь наивным, чтобы считать себя гением, пишущим «в стол», я стал рассылать свои рассказы по редакциям литературных журналов и искать другие пути вхождения в литературный мир, и вскоре поступил на сценарный факультет ВГИКа в мастерскую прекрасного кинодраматурга Николая Николаевича Фигуровского  («Когда деревья были большими», «Преступление и наказание» и др.), который стал для меня и моих товарищей-однокурсников подлинным наставником в литературном мастерстве. Но Михаила Ивановича Добрынина я неизменно поминаю добрым словом, как человека, который всегда читал наши произведения, разбирал их и делал в силу своего разумения различные замечания, которые можно было принимать или не принимать к сведению, но всегда они шли от доброго сердца. К сожалению, большинство редакторов и в прежние времена, а теперь тем более, не удосуживается даже прочитать предложенный им текст, если фамилия автора незнакома.

Александр Михайлович Шепелев пришел в отдел ПИФ на место Добрынина, который после выхода на пенсию переехал с женой в подмосковную Дубну, где жила их дочь. До этого Александр Михайлович работал, если память мне не изменяет, в отделе писем той же «Кабардино-Балкарской правды». Мы с ним были знакомы и по публикациям, и лично, поскольку он часто заглядывал в кабинет Волосова, чтобы обсудить последнюю публикацию в «Литературной газете», только что прочитанный новый роман популярного писателя или попросту обменяться новостями.

Как журналист Шепелев мало писал, в газете он больше занимался правкой и подготовкой чужих материалов. Но все, что он писал в газете, было заметно и памятно на долгое время. Мне, например, до сих пор помнится его шутка из  фельетона о недалеких людях, собиравшихся на перекличку в очередях перед магазином «Подписные издания», чтобы не столько заполучить подписку на собрание сочинений любимого писателя, сколько затем, чтобы поставить на книжную полку несколько томов в одинаковых  переплетах. Итак, к очереди подходит гражданин подшофе и интересуется «на кого подписка». Ему отвечают: «На Толстого!». «На какого Толстого? – спрашивает гражданин, - Николая? Или Павла?».  И тут часть очереди начинает догадываться, что в русской литературе есть несколько Толстых и погружается в сомнения, на того ли Толстого они собираются подписываться. По-моему, блестящая шутка.

А.М.Шепелев

Александр Михайлович принадлежал к тому поколению, которое сейчас называют «дети войны», когда началась Великая Отечественная война ему было всего 13 лет,  и в силу данного обстоятельства он не получил хорошего базового образования. Но всю свою жизнь занимался самообразованием, любил и почитал хорошую литературу, сам много писал художественных текстов. Его кумиром был прошедший суровую школу жизни американский писатель Джек Лондон, о котором Александр Михайлович написал повесть. Известна также его повесть «Браслет для Марии» - о жившей и умершей в Нальчике украинской писательнице XIX века Марко Вовчок.  Александр Михайлович любил писать повести, и отрывки из них периодически публиковались в «Кабардино-Балкарской правде».  Редакционный остряк даже как-то сказал, что  Шепелев – родоначальник нового жанра в журналистике  «отрывок из повести».    

У меня где-то в бумагах сохранилась короткая рецензия Шепелева на мой рассказ «Встреча в декабре». Мне всегда хотелось написать рождественский рассказ в духе Диккенса, но с современными реалиями. А в те годы писались не рождественские, а новогодние рассказы  в стиле алкогольного киноповествования  «Ирония судьбы». Но  я все же написал рассказ о знакомстве в Севастополе флотского офицера и учительницы из Прохладного, их короткой любви и длительной разлуке, потом поисках моряком своей любимой и их сына, и счастливой встрече под Новый год. Отнес рассказ главному редактору «Кабардино-Балкарской правды» в начале декабря, чтобы у них было время прочитать рассказ и запланировать его в новогодний номер. Однако он не был напечатан в этой газете ни в конце декабря, ни в начале января, никогда. Вместо публикации мне позвонил Шепелев и попросил зайти в редакцию, где вручил отвергнутый рассказ со своей рецензией. В рецензии он писал, что это довольно примитивная история, а совсем не рассказ и советовал почитать произведение Ивана Бунина «Солнечный удар» (привет, Никита Михалков!), как образец русской истории о любви. Я, конечно, знал, что не являюсь Буниным, Чеховым и даже Юрием Казаковым или Георгием Семёновым, но в то же время будучи студентом ВГИКа уже понимал и мог доказать, что мой текст по всем формальным признаком является рассказом. К тому же он был написан неплохим языком и имел увлекательный сюжет, поэтому я решительно не мог понять, почему он не может быть опубликован в газете. И только спустя чуть ли не десятилетие понял, в чем тогда было дело: в те времена в партийной газете нельзя было повествовать о незаконнорожденном ребенке, это не укладывалось в прокрустово ложе морального кодекса строителя коммунизма. А что касается судьбы того рассказа, то он был  опубликован в моей второй книге, вышедшей в 1991 году, а спустя еще десять лет его перепечатала газета «Горянка». Тогда уже можно было говорить в печати о внебрачных детях, тем более в Прохладненском районе.

   

А.М.Шепелев с писателем М.М.Киреевым, г.Нальчик 1959 год

С именем Александра Михайловича Шепелева связана еще одна важная для меня история. Когда Шепелеву исполнилось 60 лет, он сразу написал заявление о выходе на пенсию, чтобы спокойно заниматься литературным трудом. Новый редактор газеты, присланный из редакции «Правды» в Кабардино-Балкарию в качестве, как тогда говорили, прораба перестройки, поинтересовался, кого Шепелев может предложить вместо себя на должность литсотрудника отдела ПИФ.  И Александр Михайлович, нисколько не задумываясь, ответил: «Терехова». Я в те дни «повышал квалификацию» в Ленинграде, а когда вернулся в Нальчик, мне сказали, что меня разыскивает редактор «Кабардино-Балкарской правды». После беседы с ним я стал полноправным сотрудником легендарного отдела ПИФ.

Теперь уже я сидел в одном кабинете с Аркадием Дмитриевичем  Волосовым, готовил публицистические материалы, вел литературное объединение при газете и выпускал раз в месяц «Литературную страницу». Но самое главное, имел возможность постоянно общаться со старым газетчиком, слушать его байки и перенимать приемы профессионального мастерства. Так получилось, что я оказался последним сотрудником отдела ПИФ, поскольку вскоре была произведена  реорганизация редакционной структуры, и наш отдел вошел в состав нового, большого Идеологического отдела.

Наш великий поэт и выдающийся редактор Александр Трифонович Твардовский любил повторять, что любой факт или явление только тогда по-настоящему присутствуют в нашей жизни, если они описаны в литературе. Так получилось, что о моих старших друзьях из отдела ПИФ не удосужился  написать никто из старых газетчиков. Даже в книге «Минутная стрелка истории», посвященной редакционному коллективу «Кабардино-Балкарской правды», фамилии Волосова и Добрынина упоминаются только в общем списке сотрудников редакции за все годы ее существования, хотя там есть, например, отдельные главки, отведенные Шепелеву и аз грешному. Они не имели почетных званий в области культуры и литературы, имели только воинские звания и любовь читателей.

А.М.Шепелев с коллегой по газете Ж.С.Кумеховым

В прошлом году широко отмечалось 70-летие Победы, но на страницах газеты в силу разных обстоятельств не нашлось места для материалов о сотрудниках прошлых лет -  участниках Великой Отечественной войны Аркадии Дмитриевиче Волосове и Михаиле Ивановиче Добрынине, равно как и об Александре Михайловиче Шепелеве, чья юность пришлась на войну. Чтобы восполнить данный  пробел и отдать дань памяти замечательных журналистов я и написал прочитанный вами очерк. К этому меня еще обязывало и никогда незабываемое шутливое звание последнего сотрудника отдела ПИФ.   

ИГОРЬ ТЕРЕХОВ, редактор РИА «Кабардино-Балкария»

Автор благодарит за предоставленные фотографии Д.А.Волосова, Е.А. Мамишеву (Шепелеву) и председателя Союза журналистов КБР Б.Б.Мазихова  

Поделиться

Читать также

Комментировать

Войдите, чтобы оставлять комментарии