Академик Эдвард Ртвеладзе: Чегем. Первые археологические экспедиции

13.04.2016 - 10:34 Аналитика Просмотров: 964
Одной из важнейших вех в моей ранней научной деятель­ности являются, бесспорно, археологические раскопки в балкарском ауле Верхний Чегем в составе экспедиции Кабар­дино-Балкарского научно-исследовательского института (да­лее КБНИИ) в городе Нальчике.

Идея участия в настоящей археологической экспедиции пришла ко мне в апреле 1960 года и особенно укрепилась пос­ле разговора с Николаем Николаевичем, который посоветовал мне написать письмо в вышеуказанный институт. Не надеясь особенно на ответ, я отправил письмо с краткими сведениями о себе и буквально через неделю получил письмо от зав. секто­ром археологии Г. И. Йоне, который он писал, что я зачислен лаборантом на время археологических работ экспедиции, кото­рые будут проводиться в ауле Верхний Чегем до конца лета. Я так гордился этим письмом – первым моим официальным при­глашением в экспедицию, что показал его не только своим кол­легам по археологическому кружку, но и своим друзьям – оно до сих пор хранится в моем архиве.

Я стал усиленно готовиться к этой экспедиции – искал и прорабатывал научную литературу об археологии и истории Кабарды и Балкарии. Основной, можно сказать, единственной обобщающей работой в этой области была книга выдающего­ся археолога-кавказоведа Е. И. Крупнова «древняя история и культура Кабарды», опубликованная в 1957 году. У Николая Николаевича эта книга имелась в его небольшой научной биб­лиотеке, и он подарил ее мне, и она до настоящего времени стоит на полке в одном ряду с книгами по археологии Кавка­за в моей библиотеке. Я перечитал ее несколько раз, и, воо­руженный полученными знаниями, в конце мая сел в автобус Кисловодск – Нальчик, отправлявшийся с автостанции, нахо­дившейся в ту пору в маленьком одноэтажном здании на выез­де из Кисловодска рядом с рекой Подкумок.

В Нальчике я достаточно быстро нашел Институт, распо­лагавшийся в центре города, неподалеку от знаменитого парка, на улице Лермонтова в двухэтажном здании с колоннами.

Сектор археологии и этнографии находился на первом эта­же здания. Возглавляли его в ту пору два человека – Панаит Ге­оргиевич Акритас и Гавриил Иосифович Йоне.

Собственно, возглавлял сектор П. Г. Акритас – очень пожи­лой (ему уже тогда было под восемьдесят) человек, неизменно ходивший в соломенной шляпе и плаще. Он был этнографом и опубликовал ряд работ, некоторые еще до революции. Грек по происхождению, он везде и постоянно искал следы греческого пребывания на Северном Кавказе, в том числе в Балкарии.

Другой глава сектора – Гавриил Иосифович Йоне – архео­лог, был приглашен в Нальчик из Азербайджана, откуда он был родом и где провел большую часть своей жизни, для того что­бы поднять археологию Кабардино-Балкарии; он же и учре­дил археологическую экспедицию КБНИИ. В Азербайджане Г. И. Йоне участвовал в раскопках многих памятников, особен­но в зоне строившейся Мингечаурской ГЭС, в результате чего он написал монографию «древний Мингечаур», соавторами которой были Ваидов и Саидов.

В Нальчике Г. И. Йоне жил на квартире с тремя детьми и женой немкой, из бывших немецких колоний-хуторов, которых еще до войны было немало на Кавминводах и в Азербайджане и которые носили немецкие названия и отличались исключи­тельной аккуратностью, чистотой улиц, домов и крепким хо­зяйством. Это была, можно сказать, «маленькая Германия» на Кавказе. В соответствующее время они были ликвидиро­ваны и переименованы. жена Г. И. Йоне – Отилия Фридри­ховна – родственница известного краеведа-археолога Гуммеля, прославившегося своими открытиями археологических памят­ников в Азербайджане.

Г. И. Йоне был сравнительно высоким человеком креп­кого телосложения. Он хорошо знал археологию Азербайд­жана и только-только знакомился с археологией Северного Кавказа. Поляк по своему этническому происхождению, он родился и провел всю свою жизнь до переезда в Нальчик в Азербайджане.

Во время войны Г. И. Йоне, как поляк, был прикоманди­рован в армию известного генерала Андерса, который не за­хотел сражаться с немцами под советским командованием, подчиняясь приказам польского эмигрантского правитель­ства в Лондоне. Поэтому, по решению И. В. Сталина, части Андерса были переброшены в Среднюю Азию, где местом их дислокации стали Ташкент и Шахрисабз. Затем через Иран они были переброшены в Северную Африку, где сражались вместе с англичанами против немецкой армии Ромеля. В Уз­бекистане Гавриил Иосифович служил с ними и поэтому хо­рошо знал порядки, царившие в этих частях; с негодованием он рассказывал нам о высокомерии польских офицеров, об их пренебрежительном отношении ко всему советскому. Кста­ти, и другой участник экспедиции – водитель Миша Вершков, крепкий, рыжеволосый мужчина, отличавшийся неиссяка­емым энтузиазмом, будучи совсем молодым человеком, по комсомольской путевке работал на строительстве химком­бината в городе Чирчике. Так что я, никогда не бывавший в Узбекистане, уже в те годы был достаточно хорошо знаком с этой страной не только по книгам, но и по рассказам людей, побывавших там.

Подготовка к экспедиции закончилась в начале июня, и мы на грузовой машине выехали из Нальчика в аул Верхний Чегем, где были намечены основные работы экспедиции. Собственно, научный состав ее составляли два человека – начальник экспе­диции Г. И. Йоне и я – лаборант экспедиции; остальные были членами семьи Гавриила Иосифовича – его жена, старшая дочь и младший сын.

По хорошему шоссе На­льчик – Пятигорск мы доеха­ли до поворота в Чегемское ущелье. Проехав все в садах кабардинское селение Хами­дие, мы стали постепенно уг­лубляться в глубь ущелья.

Надо сказать, что вся Ка­бардино-Балкария состоит из двух природных зон – рав­нинной, заселенной кабар­динцами и отчасти русскими, и горной, где преимущес­твенно живут балкарцы, за исключением города Тыр­науза в Баксанском ущелье, где, благодаря наличию пред­приятий по добыче руды, проживает много русского населения. Территорию Бал­карии с юга от Кавказского хребта прорезают три основных ущелья, по дну которых про­текают горные речки Баксан, Чегем и Черек, впадающие в реку Малку, истоки которой берут свое начало у Эльбруса, в свою очередь впадающего в реку Терек. На востоке, на границе с Осетией, расположено еще одно ущелье реки Уруп.

Балкарские аулы находятся в основном вдоль этих ущелий, в выгодных в природном отношении местах, и только изредка – на боковых притоках рек.

В отличие от кабардинцев, принадлежащих к адыго-абхаз­ской ветви иберо-кавказской языковой семьи, балкарцы гово­рят на одном из тюркских языков, отличающемся, к примеру, от узбекского «джоканием». Так, вместо «йок» – нет, они го­ворят «джок», вместо «ямгур» – дождь – «джамгур» и т.д.

Как и все малые народы Кавказа, балкарцы отличаются свободолюбием, независимостью и каким-то гипертрофиро­ванным чувством сохранения своей этнической чистоты.

К 1960 году балкарцы, как и другие депортированные на­роды Северного Кавказа, всего лишь два года как вернулись из далекой ссылки в Среднюю Азию и только-только осваивали места своего прежнего обитания. Поэтому многие аулы были заселены лишь наполовину, а ряд из них еще находился в забро­шенном состоянии. На меня, например, совершенно гнетущее впечатление произвел аул думала, расположенный неподале­ку от Верхнего Чегема по дороге в Черекское ущелье, ведущей мимо величественной вершины Карагашинли-тау. Аул был пус­той, без единого человека, но везде все еще стояли дома с от­крытыми окнами и дверями, с очагами и кормушками для скота во дворах.

Въехав в Чегемское ущелье, мы вначале двигались вдоль сравнительно невысоких лесистых гор, но после Нижнего Че­гема, который в ту пору уже был заселен, мы въехали в теснину гор, обступающих дорогу с обеих сторон, так что для нее оста­валась неширокая полоса.

Сразу же за Нижним Чегемом с гор падал грандиозный во­допад, проехав который, мы, бесконечно петляя среди отвес­ных скал, наконец-то к вечеру добрались до Верхнего Чегема. Аул располагался на склоне гор, на левом берегу небольшой горной речки Джылгы-су, у ее впадения в реку Чегем, в очень красивом месте. На юге от него простирались снежные вер­шины Большого Кавказского хребта. Отсюда через сложный перевал Твибер можно было пройти в Верхнюю Сванетию. С востока и запада аул обступали отвесные скалы, на юго-вос­токе возвышался величественный Карагашинли-тау, более 4,5 тыс. метров над уровнем моря.

В центре аула стояла старинная сторожевая башня, а к югу от нее на склоне гор – своеобразные каменные склепы. Вокруг башни располагались дома, выстроенные из плиточного кам­ня в сочетании с булыжником, окруженные заборами из того же булыжника; внутри дворов кое-где сохранились фруктовые деревья, в основном абрикосы. В это время, конечно, ни света, ни радио в ауле не имелось, а почтовое отделение находилось в ауле Булунгу, расположенном в 10 км к югу от Верхнего Че­гема.

В 1960 году этот аул был заселен еще частично, многие дома стояли пустые. Нас поселили в доме старого балкарца, ко­торого звали Ибрагимом, неподалеку от родового дома знаме­нитого балкарского поэта Кайсына Кулиева, который во время своего пребывания в родных местах часто приходил к нам на раскопки. Наш хозяин был высоким сухощавым человеком, и несмотря на то, что ему было уже более семидесяти лет, мог спокойно взвалить на плечи тяжелый мешок с зерном и отнес­ти его на небольшую мельницу, устроенную на Джылгы-су. Он рассказал нам, что вернувшись из ссылки, он доехал до Чегемс­кого ущелья на машине, а затем шел пешком до Верхнего Чеге­ма во исполнение своей клятвы, данной в далеком Казахстане. Первые дни я жил с семьей Йоне, а затем нас с шофером Ми­шей Вершковым поселили в одном из классов местной школы, которая всего-то была размером с небольшой дом.

Позднее, кажется дней через десять, к нам присоединил­ся выпускник Московского архивного института Олег Оп­рышко, получивший распределение в сектор археологии и этнографии КБНИИ. Это и был весь состав экспедиции. Кон­сультантом ее по этнографическим вопросам был выходец из этого аула Саид Шахмурзаев – небольшого роста сухопарый пожилой человек, очень доброжелательный и безотказный. Он был известным балкарским поэтом, писателем, публицис­том и писал о работах экспедиции небольшие статьи в бал­карские газеты, выходившие в Нальчике.

Саид Шахмурзаев часто рассказывал о балкарцах, об их ис­тории, учил балкарскому языку. От него я впервые услышал легенду о грозном Келеван-аскере (так предки балкарцев на­зывали Темура) и пребывании его в Чегеме. Позднее я сопос­тавил эти данные со сведениями персидского историка Шараф ад-Дина Али Йезди и отразил их в своей статье «Поход Тиму­ра на Северный Кавказ», опубликованной в г. Грозном в 1976 году, хотя написана эта статья была в 1966 году, когда я учился еще на четвертом курсе.

За исключением Г. И. Йоне, в экспедиции не было настоя­щих археологов; Олег в Верхнем Чегеме впервые попал на ар­хеологические раскопки. да и вообще археология не влекла его, он больше любил историю, написал несколько книг по истории Кабарды и Балкарии, в основном современной, а археология была отражена в его научно-популярных книгах. А поскольку я к тому времени имел уже некоторый опыт в северокавказской археологии, то основная нагрузка легла на меня – я вел полевой дневник, писал отчеты, вел раскопки. Большинство своих запи­сей я передал Г. И. Йоне, но некоторые из них сохранились и у меня. Сам Гавриил Иосифович на раскопках бывал не часто. Иногда он что-то писал, но больше рассказывал… о своей жиз­ни, о войне, о раскопках в Азербайджане и, видимо, от непре­ходящей обиды за то, что его вытеснили с родины, частенько ругал своих азербайджанских коллег. Поскольку другой ауди­тории у него не было, то нам с Олегом приходилось часами вы­слушивать его.

Работы экспедиции начались с раскопок неолитической стоянки в гроте Кала-тюбе, расположенном в ущелье реки Джылгы-су. Неолитические слои находились на самом дне гро­та, и для того, чтобы добраться до них, надо было пройти че­рез многометровую толщу слоев, большинство из которых представляло собой отложения золы, горелых остатков и сле­ды пребывания домашнего скота, после чего из шурфа мы вы­лезали, похожими на шахтеров.

Позднее мы начали раскопки на средневековом поселении, расположенном несколько выше грота Кала-тюбе. От этого поселения начиналась так называемая «Греческая лестница», проходящая выше грота по искусственному карнизу шириной немногим более метра, а где-то и почти совсем обвалившая­ся и выводящая в боковое ущелье. По ней жители поселения во время военной угрозы уходили от врага. На поселении мы исследовали остатки жилищ, которые хорошо были видны по сохранившимся на поверхности каменным кладкам. Другим объектом наших раскопок стал могильник XIII–XIV вв., распо­ложенный в местности Байрам-Баши на северной окраине аула Верхний Чегем.

Раскопки могильника по решению Г. И. Йоне, так же, как и всю полевую документацию, вел я. На этом могильнике мне удалось найти и раскопать женское погребение в полностью сохранившейся одежде. Это открытие вызвало большой резо­нанс как среди местных жителей, приходивших на место рас­копок большими группами, особенно женщин, так и в научной среде. К нам приезжали журналисты, статьи которых об этом необычном погребении публиковались во всех газетах, вы­ходивших в Нальчике. Сам скелет вместе с прекрасно сохра­нившимся деревянным гробом, в котором он находился, был вывезен в Нальчик и, кажется, был помещен в одном из залов городского краеведческого музея.

Для меня лично работа в экспедиции вначале была достаточ­но напряженной – целый день на раскопках, затем, после обе­да, очистка и шифровка находок, заполнение дневника и т.д. Но постепенно я приучился к обычному распорядку работ в архе­ологической экспедиции, их систематичности и ежедневности, что стало для меня настоящей школой полевых исследований. В определенные дни мы отправлялись в пешие маршруты в поис­ках новых археологических памятников, каковые обычно совер­шались в труднодоступное ущелье Джылгы-су или по дороге к перевалу Штулу, ведущему в соседнее ущелье реки Черек.

Состав экспедиции как в 1960, так и в следующем году ос­тавался почти неизменным. Позднее к ней присоединились балкарцы, студенты исторического факультета университета в Нальчике Исмаил Мизиев и Исмаил Чеченов, ставший после отъезда Г. И. Йоне в Белоруссию заведующим отделом архео­логии и этнографии.

Аул Верхний Чегем находился на дороге, ведущей к пе­ревалу Твибер, через который она шла дальше в Сванетию, в Местию и Ушгуль. Поэтому время от времени к нам на раскоп­ки заходили туристы из различных городов Советского Сою­за, а иногда и профессиональные альпинисты. Так, в один из дней ко мне прямо на раскоп пришли два крепкосложенных молодых парня в сванских шапочках. Один из них был Миха­ил Хергиани – знаменитый альпинист, еще более известный во всем мире как скалолаз. Его заслуженно называли «тигром скал». Он был неоднократным чемпионом Союза и, пожалуй, сильнейшим скалолазом в мире, побеждал на многих мировых чемпионатах. Второй – также сван, звали его Феликс, фами­лию не помню. В Верхний Чегем они приехали для того, чтобы потренироваться перед очередными соревнованиями и совер­шить восхождение на Карагашинли-тау.

Я сам был свидетелем выдающихся способностей Миши Хергиани в скалолазании. Однажды он пришел к нам на раскоп­ки поселения и когда ему показали «Греческую лестницу» и сказали, что никто еще не смог пройти ее до конца, он тут же ре­шил покорить ее. Я пошел с ним, но, пройдя по карнизу менее четверти пути, решил повернуть назад, так как почувствовал, что еще шаг – и я свалюсь вниз. дальше Миша шел один, каким-то немыслимым образом опираясь на кончики пальцев ног и цепля­ясь за малейший выступ скалы пальцами рук, буквально расплас­тавшись на ее поверхности. Через некоторое время он скрылся в боковом ущелье. «Греческая лестница» была покорена!

На прощание Миша Хергиани подарил мне шапочку-сван­ку, в которой я долго щеголял в Кисловодске и в Ташкенте.

Михаил Хергиани трагически и нелепо погиб во Француз­ских Альпах в конце 60-х годов прошлого века во время пока­зательных выступлений из-за сорвавшегося сверху камня. Об этом много писали в газетах. В Ташкенте я часто вспоминал мои встречи с Мишей во время бесед с ташкентским фотогра­фом и известным альпинистом, покорившим многие высочай­шие вершины Средней Азии, Константином Минайченко, с которым мы работали над юбилейной книгой о Термезе.

Порой в Верхний Чегем забредали художники в поисках красивых пейзажей. Один из них – саратовский художник, по­даривший мне небольшой этюд с изображением погребально­го склепа в Верхнем Чегеме. Он до сих пор висит на стене моего кабинета, напоминая о далеких и неповторимых годах юности, проведенных в высокогорном балкарском ауле.

Случались в Чегеме и невероятные приключения. Однаж­ды из-за сильных дождей и быстрого таяния снегов вода в реке Чегем поднялась очень высоко; с бешеной скоростью она не­слась вниз, уничтожая все на своем пути, в том числе и мосты. Аул Верхний Чегем оказался совершенно отрезанным от мира. Через несколько дней Г. И. Йоне и его семья были вывезены в Нальчик на вертолете, а мы, несколько человек, добирались до этого города пешком, через горы по весьма сложному маршру­ту, по которому вел нас балкарский проводник Султан.

После завершения экспедиции в конце августа 1960 года, я еще некоторое время оставался в Нальчике, благо, что жить было где. Мой папа в то время работал заведующим питания в пионерских и туристических лагерях, расположенных в живо­писнейшем месте Нальчика – Долинске, особо запомнившем­ся своим огромным парком.

В Нальчике, в отделе института, я разбирал привезенные ар­хеологические находки и иногда ходил на научные заседания, которые были весьма интересны. В то время научный мир на Се­верном Кавказе оживленно, можно сказать ожесточенно, диску­тировал на тему происхождения северокавказских народов.

Проводились многочисленные научные сессии, на кото­рых ученые – представители того или иного народа, занима­ли непримиримые позиции, в особенности, в вопросе о месте их первоначального обитания, о том, кто пришлый, а кто ко­ренной обитатель той или иной местности Северного Кавказа, каждый по-своему давал чтения тех или иных немногочислен­ных древних надписей.

Особенно это проявлялось в дискуссиях о языке надпи­сей на знаменитых памятниках из Архыза и Этоки, которые одни ученые читали по-осетински, другие – по-кабардински, а М. Кудаев, математик по образованию, выходец из аула Верх­ний Чегем, прочитал их по-балкарски, по поводу чего он даже опубликовал небольшую книгу, вышедшую в Нальчике.

Из этих заседаний я уже тогда вынес твердое убеждение в том, что так называемый этногенез народов – это весьма спеку­лятивный и зачастую вредный для исторической науки раздел, где каждая из заинтересованных сторон, не считаясь с имею­щимися достоверными фактами, стремится доказать автохтон­ность только своего народа, тогда как другие проживающие здесь народы объявляются пришлыми. Поэтому в обширном списке моих научных работ не имеется ни одной работы, пос­вященной этногенезу.

В середине сентября я завершил все свои дела в Нальчике и вернулся в Кисловодск, где снова вошел в привычный ритм работ нашего археологического кружка. Пользуясь погожими днями, мы по-прежнему искали новые археологические памят­ники, работали на старых, особенно в местах новостроек. Так, были открыты новые могильники с так называемыми скальны­ми погребениями в Тихом уголке, на правом берегу реки Под­кумка, по дороге из Кисловодска на ж/с Белый уголь, напротив карачаевского аула Учкекен, на левом берегу той же реки. От­крыли и частично раскопали могильники эпохи поздней брон­зы и раннего железа на горе Сосновке, месте традиционного отдыха курортников, и на Султан-горе в долине реки Ольховки.

О работе нашего кружка узнавало все большее число уче­ных, а многие экспонаты вошли в фундаментальную моногра­фию Е.И. Крупнова «древняя история Северного Кавказа», в которой почетное место среди находок на мебельной фабрике занимала знаменитая бронзовая секира в виде свернувшегося хищного зверя. Они публиковались и в книгах его учеников – В. А. Марковина о северокавказской культуре эпохи бронзы и В. А. Кузнецова об аланах.

Впрочем, история исследования археологических памят­ников Кисловодского района, в том числе и моего участия в них, прекрасно изложена Г. Е. Афанасьевым в коллективной монографии – Г. Е. Афанасьев, С. Н. Савенко, д. С. Коробов «Древности Кисловодской котловины», М., 2004.

В июне 1961 года я снова вернулся в Верхний Чегем, где мы исследовали те же археологические памятники, а в августе экспедиция приступила к раскопкам в районе Этоки – живо­писном селении, раскинувшемся на большой площади у подно­жия Джинальского хребта. Я приехал на Этоку в начале августа после моей неудачной попытки поступить на исторический фа­культет Ростовского университета, где у меня не приняли до­кументы, поскольку не хватало двухлетнего рабочего стажа. В те годы эти пресловутые два года были обязательны для посту­пающих в высшие учебные заведения. История моего поступ­ления в ростовский университет была такова.

Как-то в мае к дому на Кирпичном переулке, который снимали мои родители, подъехала роскошная черная машина, посланная из санатория имени М. Горького. Администрация санатория попросила меня провести экскурсию по окрестнос­тям Кисловодска для весьма уважаемых ученых из Москвы, на что я дал согласие.

Через несколько дней на двух легковых машинах мы выеха­ли из Кисловодска. Я показал гостям знаменитое аланское го­родище Рум-кала, ущелье реки Эшкакон, базар в карачаевском ауле Учкекен, где тогда продавалось множество разнообраз­ных изделий из шерсти карачаевских овец, пользующихся ог­ромным спросом у приезжих.

После всех этих экскурсий мы устроили небольшой пикник на берегу реки Подкумок. Все участники поездки горячо благодарили меня, говорили, что они узнали много но­вого о Кавказе. Среди них были маститые ученые-академики – филологи, физики, руководители отделений Академии наук СССР. Один из них – пожилой, грузный мужчина обратился ко мне с вопросом: «Как же так, Эдик, вы так хорошо разбира­етесь в научных вопросах и не только археологии, а до сих пор не учитесь в университете?».

Это был Бонифатий Михайлович Кедров – выдающийся советский философ, автор многочисленных фундаментальных монографий по диалектическому и историческому матери­ализму, другим проблемам философии. В те годы и до конца своей жизни он был директором Института истории естествоз­нания и техники АН СССР. Б. М. Кедров происходил из семьи профессиональных революционеров. Его старший брат – Ми­хаил Кедров, был известной личностью, во время гражданской войны командовал архангельскими партизанами, с позором выгнавшими с севера России хорошо вооруженных англо-аме­риканских оккупантов, позднее он занимал руководящие пос­ты в органах госбезопасности СССР и был репрессирован в конце 30-х годов.

В поездке Б. М. Кедров был с молодой женой Марой и оба они решили принять горячее участие в моей судьбе.

Через некоторое время я неожиданно получил бандероль из Москвы, в которой находилась книга Б. М. Кедрова «О пов­торяемости в процессе развития» с трогательной надписью и письмо-рекомендация на имя ректора ростовского универ­ситета Ю. А. Жданова, сына знаменитого деятеля компартии СССР А. А. Жданова и бывшего мужа дочери И. В. Сталина Светланы Аллилуевой. В этом письме, фрагменты из которого я привожу, Б. М. Кедров писал:

«Дорогой Юрий Андреевич!

Лечась в Кисловодске, я познакомился с одним юношей, ко­торый в этом году собирается поступать на исторический фа­культет Вашего Ун-та. Зовут его Эдвард Васильевич Ртвеладзе. Во время экскурсии по местам под Кисловодском, где велись архе­ологические раскопки, он рассказал о тех находках, которые он обнаружил. У меня сложилось впечатление о нем, как о серьезном начинающем исследователе с пытливым умом и упорством в ра­боте. Мне думается, что со временем из него получится настоя­щий ученый, большой и хороший археолог.

Уважающий Вас

Б. Кедров

26 мая 1961 г. Москва.

P.S. Пишу Вам на случай, если у этого юноши будут какие-либо затруднения при поступлении в Ун-т».

Но Ю. А. Жданова не было в Ростове во время моего при­езда. Однако это было не столь важно, как и то, что я не пос­тупил в ростовский университет. Гораздо важнее для меня была оценка моих способностей, данная столь великим уче­ным, каковым был Бонифатий Михайлович Кедров. Я еще дол­гое время переписывался с его женой, а в 1966 году во время пребывания в Москве, где я занимался в библиотеке имени В. И. Ленина, я побывал в гостях у него дома.

Вернувшись из Ростова и посетив М.Е. Массона, я отпра­вился на Этоку, где мне было поручено исследовать могильник VII–VI вв. до н.э. с погребениями в каменных ящиках, о чем я даже написал статью, оставшуюся неопубликованной, но со­хранившейся в моем личном архиве по Северному Кавказу, пе­реданному в Музей Востока в Москве.

Экспедиция на Этоке завершилась в начале сентября. Впе­реди ждала неизвестная мне Средняя Азия, раскопки в Старом Мерве.

Поделиться

Читать также

Комментировать

Войдите, чтобы оставлять комментарии